Я кивнул.
Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.
— Продолжим, — сказала Ирина.
Громов посмотрел на меня. Я — на него. Между нами — секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.
— Продолжим, — сказал Громов.
Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал — не помню, не знаю.
К обеду закончили. Громова увели. Мы — поехали обратно.
В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.
«Контора нас прикрывает. Не вся — отдельные люди. Имени не знаю».
Это было — третье измерение. Терентьев — Ставровский — Громов — это партийно-хозяйственная вертикаль. А над ней — отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но — конкретные.
Зимин знает кого-то. Зимин сам — в КГБ. Он на чьей стороне?
«Я не хочу зла вам», — сказал он тогда на набережной.
Возможно — правда. Возможно — да, но с оговорками. Возможно — он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.
Я подумал — это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас — у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.
К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.
В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал — это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И — закрыл блокнот.
В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова — официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов — то же самое со своей стороны.
К обеду в кабинет зашла Маша-машинистка.
— Воронов. Тебя — внизу. Какой-то старик.
— Старик?
— В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит — «к Воронову от Митрича».
— Митрич?
Я спустился.
В вестибюле стоял пожилой мужчина — лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.
— Воронов?
— Я.
— Меня Митрич прислал. Сказал — «передайте лично». — Он протянул папку. — Не открывайте здесь. Дома.
— Что это?
— Он сказал — это вам надо. Больше — не знаю.
— Кто вы?
— Сотрудник ЖЭКа. Митрич — со мной поделил коридор. Он попросил утром — «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.
Он развернулся, ушёл.
Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках — ощущение. Не знаю какое. Что-то.
Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.
Горелов посмотрел.
— Что это?
— Не знаю. От Митрича.
— Открывай.
— Он сказал — «дома».
— Хорошо.
К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.
В коммуналке Нина Васильевна была на кухне — варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.
Закрыл дверь.
Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.
Внутри — первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».
И — фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти — 17 марта 1975 года».
Я смотрел на лист. Долго смотрел.
Это было — про меня.
Я перевернул. Дальше — описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.
«На передней поверхности шеи в верхней трети — стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».
Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты — удушение.
Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения — гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».
«Заключение требует дополнительного расследования». Это было — внизу, без подписи. Без печати. Кто-то составил, не закончил оформление.
Я перевернул дальше.
Лист акта смерти — официальный, с печатью. Здесь — другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».
Между этими двумя документами — расхождение. Внутреннее заключение — удушение. Официальное — несчастный случай. Кто-то заменил.
Я закрыл папку. Сидел.
Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было — про меня. Точнее — про человека, в чьём теле я живу. Он — был убит. Не упал. Его — задушили. Тело — выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто-то заменил протокол.