И — Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?
Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.
Сидел минуту в темноте.
Потом — встал. Пошёл на кухню.
Нина Васильевна была одна — Геннадий ушёл к себе.
— Алёша.
— Нина Васильевна.
Я сел за стол. Она посмотрела на меня — внимательно.
— Что-то случилось?
— Случилось.
— Серьёзное?
— Очень.
Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше — ждала, скажу или нет.
Я не сказал. Только пил чай.
— Алёша.
— Что?
— У тебя — в этой работе — иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но — оно твоё, пока ты работаешь.
Я посмотрел на неё.
— Откуда вы знаете, что это про прошлое?
— Я не знаю. Я угадала. Но — по лицу.
Я кивнул.
— Завтра — пойду к Митричу.
— К Митричу?
— Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить — где он его взял.
— Митрич — знает многих.
— Знаю. Но это — другое. Это очень специфичный документ.
Она не спрашивала больше. Допила чай.
— Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.
Я поел. Молча. Она тоже не говорила.
Это была — одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.
К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом — теперь с папкой Митрича внутри.
Я лёг. Заснул не сразу.
Глава 12
В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.
— В Заречном — серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью — четвёртый. Хозяин утром заявил.
Петрухин фыркнул:
— Молодёжь балуется.
— Балуется или нет — но статья есть. Кому?
Горелов посмотрел на меня.
— Возьмём с Вороновым.
— Берите.
После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного — тонкую схему, выщипанную из общей карты района.
— Четыре мотоцикла, — сказал он. — Все — в одном радиусе, два километра. Все — за две недели, ночью. Кто-то местный, знает дворы.
— Молодые?
— Возможно. Старики так не делают.
— Оставляют где?
— Один нашли — на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли — увезли куда-то. Четвёртый — заявление вчера, ещё не искали.
Я смотрел на карту. Заречный — окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра — это десять-пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.
— Хорь?
— Хорь, — кивнул Горелов. — Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.
— Я к нему сейчас.
— Иди.
К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу — поднял голову, опустил. Привык уже.
— Воронов.
— Хорь. Угоны в Заречном слышал?
— Слышал.
— Кто?
Он подумал.
— Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном — Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.
— Кто пацаны?
— Не знаю поимённо. Но — слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут — настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.
— Севастьянов скажет?
— Если правильно подойти — скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку — если сядет, полтора года минимум.
— Понятно.
Я записал.
— Хорь.
— Да?
— Спасибо.
— Не за что.
В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед — он дома, я знал из утреннего опроса соседей.
Дом тридцать четыре — обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.
Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.
— Чего?
— Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.
Он замер на секунду.
— Заходите.
Мы вошли. Жена его сидела на кухне — чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.
В горнице сели за стол. Севастьянов — напротив, мы с Гореловым — рядом.
— Слушаю, — сказал он.
— Севастьянов, — Горелов начал без предисловий, — мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства — собирали несколько недель. Сейчас — вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?