— А если через Татьяну — официально?
— Татьяна — районный, она не может запрашивать московский архив МУРа. Это уровень области, минимум.
— Тогда — через Семёна Стрельцова?
— Через него — ты получишь устные сведения. Не документы. Но — для оперативной работы это иногда важнее.
— Понял.
Я подумал.
— Ира.
— М?
— Поеду через Москву. По дороге в Саратов. Заеду к Стрельцову на день.
— Это — уход в сторону.
— Знаю. Но — там ключ.
— Хорошо. Оформлю — поезд в Саратов с заездом в Москву.
— Спасибо.
В понедельник второго марта вечером я зашёл к Митричу. Сказал — еду в Саратов через неделю, заеду в Москву к Стрельцову.
Митрич кивнул.
— Напишу ему завтра. Адрес — Зюзино, Перекопская улица, дом восемь, квартира двадцать три. Стрельцов Семён Андреевич. Звонок — на табличке.
— Запомнил.
— Он строгий. Не торопись с ним. Сначала — представьтесь, передайте от меня привет. Потом — спрашивайте по делу. Он расскажет — что помнит.
— Хорошо.
— И — Алексей.
— Что?
— Семён может не всё знать. Не давите.
— Не буду.
В воскресенье восьмого марта я был у Ирины с тюльпанами. Десять штук — красные, через знакомого Митрича. В Краснозаводске тюльпаны в марте — это редкость.
Она открыла, увидела цветы, замерла.
— Алексей.
— С праздником.
Она взяла тюльпаны. Смотрела в них — не на меня. Долго.
Потом поставила на стол. Подняла глаза.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы сидели на кухне. Ужин она приготовила простой — суп, картошка с грибами, компот. Как всегда.
— Едешь во вторник?
— Да. На неделю. С пересадкой в Москве.
— Будь осторожен.
— Буду.
— Алексей.
— Что?
— Я — за тебя боюсь.
Я смотрел на неё.
— Знаю.
— Не «знаю». Вижу. Но — боюсь больше, чем раньше. С этой папкой — больше.
— Я тоже.
— Тогда — если что-то пойдёт не так — позвони мне. Не ему — мне. Я приеду.
— Хорошо.
Она помолчала.
— И — Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не говорила раньше.
— Слушаю.
— Я тебя люблю.
Я смотрел на неё.
— Ира.
— Не отвечай. Я не для ответа сказала. Я просто — чтобы знал.
Я кивнул.
Подумал. Потом сказал:
— И я тебя.
Она кивнула. На лице — что-то сдвинулось, тёплое.
Она встала, подошла, села рядом. Я обнял её. Так и сидели — долго, молча.
Утром понедельника девятого марта я отнёс тюльпаны Нине Васильевне — отдельный букет, пять штук. Она сидела на кухне с чаем. Увидела цветы — растерялась.
— Ох, Алёша.
— С праздником.
Она взяла букет — осторожно. Поставила в банку — у нас не было вазы. Долго смотрела.
— Лет двадцать таких не получала.
— А когда последний раз?
— В шестидесятом — Петя в командировку улетел, прилетел восьмого, привёз тюльпаны. Я сейчас вспомнила.
Я смотрел на неё. Она — на цветы.
— Спасибо, Алёша.
— Не за что.
Она помолчала.
— Алёша.
— Что?
— Ты сегодня — хороший подарок мне. И — ты сам. Каждый день. Пятый месяц живёшь — я тебя видела всегда.
— Спасибо.
— Ты — как сын мне стал. — Она посмотрела на меня. — Если ничего страшного с тобой не случится — будешь сын мне. Можно?
Я кивнул. Не сразу нашёл слова.
— Можно.
— Хорошо.
Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.
К обеду — Маша-машинистка зашла:
— Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.
— Через дежурного?
— Просто пришло утром. Без обратного адреса.
Я взял конверт. Знакомый штемпель — Ленинград. Знакомый почерк — Бобин. Чёткий, аккуратный.
Открыл. Внутри — листок.
«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, — он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь — он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что-нибудь? А. Л.»
Я прочитал дважды.
Это было — подтверждение. Прямое. Ильин — наставник. Воронов А. М. — ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве — будет знать».
И — они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. — не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве — продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.