Семушкин представил меня.
— Воронов. Краснозаводск.
Лапшин смотрел на меня долго. Потом — медленно встал, протянул руку.
— Жду тебя пятый год.
Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.
— Семушкин, — сказал Лапшин. — Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.
— Я в машине, — сказал Семушкин. — Через час вернусь, оформим протокол.
— Хорошо.
Он вышел. Мы остались в сторожке.
Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.
— Чай или что?
— Чай.
Он сел напротив. Долго не говорил. Потом — посмотрел на меня.
— Ты — Воронов. Это — фамилия.
— Что значит — фамилия?
— У меня в семьдесят четвёртом был — другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню — потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года — я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.
Я смотрел на него.
— Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.
— Да. — Лапшин кивнул. — Помнишь?
— Помню.
Он смотрел на меня. Долго.
— Ты — однофамилец?
Я подумал. Сказал:
— Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.
— Хорошо. Не спрашиваю.
Он налил чай. Подвинул мне.
— Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола — сейчас, тебе. Потом — в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?
— Так.
— Слушай.
— В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал — полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но — настоящий.
— Я слышал.
— В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял — это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы — не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало несколько недель — но кое-что я увидел. Странгуляционная борозда на шее — частично сохранившаяся.
— Значит, удушение?
— Удушение. Потом — выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но — для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.
— И вы это написали?
— Хотел писать. Начал — описание странгуляционной борозды. Через два дня — меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова — закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».
— Сверху — кто?
— Иванов сказал — «из области, по партийной линии». Я понял — речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.
— Терентьев?
— Имени тогда я не знал. Узнал потом — позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре — Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.
Я кивнул.
— Дальше.
— Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи — просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал — «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было — ложь. Но я подписал.
— Почему?
Лапшин молчал. Долго.
— Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте — Бауманка, медный медалист. Дочь — в школе, шестой класс. Жена — болела почками, не работала. Я — единственный кормилец. Если бы я отказался — меня бы сняли в неделю. Кто-то другой подписал бы то же самое — а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.
Он отпил чай.
— Это я себя оправдывал тогда. Сейчас — понимаю, что это было слабо. Но — тогда оправдывал.
— И что было дальше?
— Дальше — в семьдесят пятом, в марте — я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но — увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь — почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что-то знать через Ильина. После Потапова — Воронова. Через год — самого Ильина.
— Да.
— В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал — спокойно. Сказал: «Не ради тебя — ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе — мы тебя помним».
— Кто пришёл?