— Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица — тоже, был в шапке и в очках. Уверен — это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели — уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.
— И с тех пор?
— С тех пор — охрана. В милицию не возвращался. Боялся — что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом — не из-за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается — не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я — испугался зря, надо было держаться. Дочь — вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.
— И вы — один?
— Один.
Молчали.
— Лапшин.
— Что?
— Зачем сейчас говорить?
Он смотрел на меня. Долго.
— Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал — что-то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас — сказать правду, помочь поднять дело — я помогу. Не для себя — для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он отпил чай. — И — есть у меня кое-что. Не для протокола, тебе.
— Что?
Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь — обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.
Положил на стол.
— Это — мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня — кратко, в одну-две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.
Я смотрел на тетрадь.
— Записи о деле Потапова — есть?
— Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.
— Лапшин.
— Что?
— Это — материал.
— Знаю. Поэтому — даю. Возьми. Только — в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии — никаких исправлений, всё как есть.
Я кивнул.
— Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.
— Как удобно.
— Спасибо.
Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос — упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева — но с описанием давления «сверху», без личностей.
Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.
— Ну, — сказал Семушкин. — Что-то ещё?
— Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?
— Есть. Пойдём.
Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии — все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.
К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.
— Берегите. Это — ваше.
— Берегу.
Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:
— Воронов.
— Да?
— Если что — пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.
— Спасибо.
— И — Воронов.
— Да?
— Береги себя. Они помнят. Они длинные.
— Знаю.
Я ушёл.
В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным — он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был — на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.
— Воронов.
— Что?
— Я твоё дело — слышал в общих чертах через Юру. Большое.
— Большое.
— Если будет нужна помощь по линии Ростова — я с тобой.
— Спасибо, Семушкин.
— Не за что. Юрий — мой друг. Ты — теперь тоже.
В воскресенье в восемь утра я выехал из Ростова — поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать — поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа — дома.
Дневник Лапшина — в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.
В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.
Мне нужно было ждать до одиннадцати — шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом — маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.
Время — было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна — не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.
В одиннадцать без пятнадцати — пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал — Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.
Я подождал ещё минут пять. Потом — встал, подошёл, сел напротив.
— Семён Андреевич?
Он опустил газету. Посмотрел.
— Воронов?
— Я.
— Митрич описал — спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.