Возможно, Капитан и сможет его прикрыть.
Возможно, даже захочет.
Но в его доме живет золотая птица, а позавчера он взял в команду кошку. Однажды его терпимость к Тварям достигнет предела, и Томас не хочет рисковать.
Или просто не хочет доставлять проблем Кире и Джеку.
Не хочет давать повода Марле разочароваться в нем.
Не хочет, чтобы Мэри за него волновалась.
В итоге он имеет два срезанных кошелька и позолоченный браслет. Негусто, но на неделю должно хватить. Который раз он думает, что воровать – не его призвание.
Он боится рисковать. Не умеет.
Все шакалы трусоваты, но при этом совершенно не умеют жить по закону.
Томас возвращается домой, кладет свою добычу в стол и замирает. Страшный рисунок Мэри, закрепленный на крюках, гипнотизирует его. Манит.
Ему страшно на него смотреть. Он не может оторвать от него взгляда.
А еще – и этого не может быть! – рисунок изменился. Стал темнее.
И страшнее. Теперь за спиной Ники, сжимающей в руках букет из змей-роз, стоит темный силуэт. Трудно понять, кто это.
Трудно понять, как такое может быть. Вряд ли Мэри тайком приходила сюда и дополнила рисунок.
А это значит, он изменился сам.
Томасу становится страшно. Не в силах совладать с собой, он подходит к картине и зачарованно проводит пальцами по холсту. Обводит указательным силуэт висящей на цепях Киры. Ведет безымянным по фигуре Джека.
Смотрит в мертвые глаза Нинель Эйзенберт.
Он как будто там, в зрительном зале. Он как будто действительно попал в Оперу.
Он слышит бархатное, завораживающее пение золотой птицы. Она поет о том, что попала в царство льда и снега, о том, как ей холодно и одиноко быть там, где она оказалась.
Она поет о том, как раньше в ее жизни были только веселье и теплое счастье. Она поет о том, как холод сковал ее радость зимней тоской.
Томас внезапно вспоминает, что Кира когда-то рассказывала ему об оперной постановке под названием 'Девушка и Холод".
Только вот он никогда не был в Опере, а пение Ники слышал только на вечере у лорда Эшера.
Наваждение исчезает, и Томас резко одергивает руку от холста. Делает шаг назад.
Вокруг темно. Сколько же он простоял, пялясь в картину? Или…
Или сколько он провел внутри нее?
Закат уже миновал, а ведь он пришел домой после обеда… он собирался зайти к Мэри, чтобы привести ее сюда ко времени сбора.
А время почти пришло.
Страх завладевает им до кончиков пальцев. Страшно от того, что он не в состоянии осознать, что же произошло. Может, он просто уснул?
И спал стоя полдня?
Нет, такого не бывает.
А переселение в картину бывает? Это – первый рисунок Мэри, который она создала, ослепнув.
Может, все из-за этого?
Вместо того, чтобы поглотить дар рисующей, слепота его усилила.
Рисунок изменился. Изменились обстоятельства? Или просто будущее стало ближе?
Нет, это не будущее. Это – символы. Роз со стеблями-змеями не существует. Их не существует, и поэтому Кира не будет висеть на цепях, а глаза Джека не будут сверкать ненасытной жаждой хищника, почуявшего кровь!
Ника пела в Опере. Это – прошлое.
Прошлое!
Томас стонет, не в силах понять, что происходит, и что ему со всем этим делать. Закрыв лицо руками, он пятится назад, натыкается на преграду в виде стула и падает на него.
Ему страшно.
Он всегда был трусом, ведь он – шакал.
Раздается стук в дверь. Наваждение будто отняло его способность чуять запахи, и он не может понять, кто пришел.
Кое-как приведя чувства в порядок, он поднимается на ноги и идет открывать. Это Джек и Кира.
На лицах напарников написано ехидство, но они не успевают продолжить свой привычный спор уже на публику. Их явно удивляет вид Томаса.
Какой он, кстати?
– Ты чего белый такой? – спрашивает Джек, и Томас с облегчением понимает, что чувствует обеспокоенность друга. Остатки наваждения сползают с него, когда он видит, как веселость Киры превращается в тревогу.
Но у него не получится ее оградить. Она ведь тоже заметит, что рисунок Мэри изменился. Но Томас не хочет рассказывать про свое видение.
Он просто уснул.
Картина вызывает в нем ужас, неудивительно, что ему приснился кошмар.
Да.
Он – уснул.
– Все нормально… то есть, не очень, – ему стыдно за то, что он не может нормально говорить, а его руки дрожат.
– Нормально, но не очень? Это Кира нормально, но не очень. Ты видел, что у нее на ногах? Летние туфли! На улице заморозки, а она – выпендривается!