— Готово? — безразлично поинтересовался шофер, который так и не поднялся с места.
— Угу.
— Ну гляди, тебе отвечать.
Мужчина с фонарем повернулся и еще раз осветил всю дорогу. Посомневавшись, луч дрогнул и двинулся по обочине, деревьям, домам, заборам, приближаясь к моим измученным «Жигулям».
Я завалился правым боком на сиденье — и салон осветился. Луч держался на машине секунд десять. Осветитель, видимо, сомневался: остался ли кто-нибудь из актеров в этих опустевших декорациях или спектакль уже закончился и пора отправляться на ужин?
Я слышал, как заработал мотор мотоцикла, видел, что луч фонаря погас, но все еще лежал, не торопясь предъявлять себя потемневшему миру.
Когда я принял вертикальное положение, часы на приборной доске показали двадцать два сорок. По самым осторожным подсчетам, мотоцикл выедет на центральную трассу минут через пятнадцать. Значит, если я не хочу с ним встречаться, я должен был бы въехать в поселок в двадцать три часа. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы добраться по кривым улочкам к дому Ля-ля. В итоге имеем двадцать три пятнадцать — время занятия окопов противника.
Я остался доволен собой. Математика была моим самым любимым делом после поиска пропавших мужей, поэтому всякая ошибка в вычислениях исключалась. Окно величиною в полчаса безраздельно находилось в моем распоряжении. Я намеревался поискать что-нибудь из содержимого мешка. Слишком уж вольным был его полет, чтобы оставить после себя так мало воспоминаний.
На самой дороге рыскать не имело смысла. Тот, с фонарем, прошелся фронтально. Спускаюсь на обочину. Зажигаю спичку. Наклоняюсь. Осматриваюсь, щуря глаза. Ничего. Свет в аудитории гаснет. Конец первой лекции.
С тем же результатом, что и первая, гаснет вторая спичка. Зажигаю третью. Лабораторные работы продолжаются. В полусогнутом состоянии исследую то, что никакой дурак до меня и никакой дурак после исследовать не будет: комья грязи, травинки, мокрые листья, смятая сигаретная пачка, обрывок газеты. Всё! Третья спичка жжет пальцы.
Зажигаю четвертую и пятую вместе. Освещения больше, эффекта никакого.
На шестой спичке меня посещает печальная, как мироздание, мысль о том, что вот так, чиркая спичками и сгибаясь, я могу пройти города, проселки и степи и выйти, наверное, к Черному морю. Но на это уйдет вся жизнь.
И только седьмая спичка приносит удачу: треугольный лоскут материи. Совсем сухой, нежный, теплый. Зажигаю восьмую спичку и внимательно осматриваю находку. Царственно-черный цвет. Шелковистый ворс. Бархат — знакомая вещь.
Возвращаюсь в машину. До высчитанного мною срока пока есть время, и я палочкой аккуратно счищаю с туфель грязь. Начисто вытираю их мягким бархатом. Образовавшийся грязно-мокрый комочек забрасываю в кусты.
Улица не имела левой стороны. Конец поселка, юго-восточная окраина города. Под четными номерами — богатые двухэтажные дома, под нечетными — темная степь и темное небо с более темными пятнами облаков.
Обогнув угловой двор Ля-ля и миновав ворота, я подкатил к маленькой железной калитке. Она выходит в квадратный безымянный тупичок. Именно отсюда Ля-ля обожает принимать своих друзей, врагов, клиентов и любовниц. Кроме того, мне уж никак не хотелось, чтобы мой приезд хоть как-то ассоциировался с приездом мотоцикла. Мы с ним из разных опер и потому выходим на сцену с противоположных кулис.
Нажимаю на кнопочку звонка под полукруглым жестяным козыречком. Нажимаю еще раз. Во дворе зажигается свет. Слышен щелчок открывшейся двери и высокий, немного сладковатый голос Ля-ля:
— Секундочку-секундочку! Еще немножечко… еще терпения… и я уже совсем рядом с вами.
Калитка агрессивно клацнула замком, словно вставной железной челюстью, и приоткрылась. Большая ярчайшая лампа висела так низко и так близко, что по совместительству работала прожектором. Я зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, различая лишь радужные круги. В этот момент я ощутил себя маленьким ласковым котенком, которого сейчас нежно возьмут за шкуру на загривке и опустят в ведро с холодной водой. До самого дна.
Но все было тихо. И пока Ля-ля управлялся со своим стальным цербером, я огляделся.
Лампы тянулись через весь двор, но освещали только левую его часть, где расположились дом с верандой, остекленной цветными витражами, и беседка, увитая виноградом.
Весь остальной двор спрятался в темноту, как на другую сторону луны. Постепенно различаю там огород, гараж, сарай и, кажется, летнюю кухню.
Рядом с летней кухней темнеют ворота, выводящие на ту, однобокую, улочку. И я понимаю, почему мотоцикл не заехал во двор, а торчал снаружи, вызывая к себе нездоровый интерес: перед воротами большой кучей, развороченной, словно после взрыва гранаты, были навалены метровые и полуметровые рейки.
Рейки привезли, например, вчера вечером или сегодня днем. Хозяин не ждал гостей с этой стороны и не спешил ничего убирать. А гости заявились и выпотрошили Ля-ля до самой селезенки. Не побрезговали даже забрать лоскутки — законный навар любого портного.
Похоже, кто-то основательно заметает следы. Ля-ля тронул меня за локоть:
— Хватит спать, Колесо. Двинули, тюкнем по маленькой. Согреешься. Душа успокоится.
И, сунув руки в карманы своего пуловера — Ля-ля мерз даже летом, это за ним давно замечалось, — он пошел к дому впереди меня: рослый, несутулый, с узкими плечами, круглым задом и длинными ногами.
Кабинет Ля-ля полностью задрапирован коврами и ковриками. Внутри тепло и душно, но Ля-ля блаженствует. Он обожает жару.
— Коньячку? Рюмашечку? Полрюмашечки? Или сколько? Столько? — Кончик мизинца прислонился к серебряной рюмочке.
— Ни полстолько.
— Серьезный разговор?
— Бессонница. Вопросы в голову лезут, сомнения, идеи.
Ля-ля налил себе коньяку и опрокинул в рот одним генеральским движением.
— Вот только не надо ля-ля. Не надо мне этих шифрованных переговоров в двенадцатом часу ночи.
Он забрался на кушетку, покрытую розовым ковриком, и оперся спиной о стенку. А на стене тоже коврик — черное с красным.
Я продолжал стоять и, сунув руки в карманы, покачивался с пятки на носок, ощущая под подошвами высокий персидский ворс.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Как два существа в зоопарке, разделенные сеткой.
— Н-ну? — поинтересовался Ля-ля. — Будешь рожать?
Я не знал, чего я должен родить. Я помолчал, многозначительно оттопырив губы, пораскачивался еще самую малость и бахнул наобум:
— Мне нужен бархат.
Ля-ля устало двинул губами.
— Когда я предлагал тебе построить костюмчик из этого чудного материальчика, ты отказался. А теперь среди ночи беспокоишь несчастного портного своими бурными фантазиями. Ты стал похож на нашего друга Толикова.
Воспоминание о Толикове не добавило мне настроения. Ибо его, а не Верочку, я считал виновником сегодняшних моих похождений.
— Я хочу не костюм. Я хочу бархат.
— Ага. — Ля-ля сделал вид, что до него только дошло. — Много?
— Всё.
— «Всё» — это сколько?
— На фабрику пришел десятиметровый трейлер. Со склада во время налета взяли столько же. Столько же готов забрать и я.
— Ты? — удивился Ля-ля.
— Пока я. Будем считать, что беру я…
— Будем считать, — согласился Ля-ля. — Условно. Хотя мне не нравятся все эти ля-ля, когда кто-то для кого-то. Ты же знаешь, я люблю напрямую. Но Господь с тобой… — Лицо Ля-ля вытянулось, глаза чуть вылезли вперед, взгляд выпустил из себя всякую мысль, скользнул по мне, по стенам, укрытым коврами. — Я должен подумать. — И снова посмотрел на меня.
Но моя персона интересовала его меньше всего. Это и кроту понятно. Сзади и слева от моей головы висят часы. Я слышу их тиканье. Ля-ля смотрит на них, Ля-ля тянет время.
Я совершаю несколько шагов в одну сторону, несколько шагов в другую — показываю, что я жду, что мне некогда. Потом возвращаюсь на место, но становлюсь так, чтобы закрыть собою настенные часы.
Ля-ля молчит, делает вид, что размышляет. Изучает меня, разглядывает носки собственных туфель, снова интересуется моей персоной. Глянуть на наручные часы он при мне почему-то не может. А я правил его игры еще не знаю. Молчим оба.