— Отдыхай! — отталкиваю Кебана, и он, перевалившись поясницей через перила крыльца, исчезает, махнув на прощание подошвами босоножек.
Дом внутри старый. Захожу. Скрипят половицы. Два коридора. Один — прямо, заканчивается окном, второй — направо, заканчивается комнатой.
Вынимаю пистолет, проверяю обойму, снимаю с предохранителя и ставлю палец на спусковой крючок. Я хочу жить, и если в мою сторону направят ствол, я буду стрелять.
Чуть приоткрываю одну из половинок застекленной двери и проскальзываю в комнату. Мне повезло. На диване в длинной ночной рубахе сидит очень толстый Барин и маленькими глоточками прихлебывает минеральную воду.
Заметив мой пистолет, он ставит недопитый бокал на журнальный столик, откидывается на спинку дивана, складывает на животе руки и ожидающе смотрит на меня.
Я теряюсь: слишком хорошо он держится. Я под дулом пистолета уже получил бы какую-нибудь нервную болезнь.
Барин чувствует мою растерянность. Его вынужденное молчаливое вопрошание сменяется снисходительной доброжелательностью. Набрасывается легкий контур улыбки. Но глаза продолжают ощупывать неизвестного гостя, вызывая неприятные ощущения на моем лице.
Мы бы еще полгода играли в эту картинную галерею — он смотрит на меня, я смотрю на него, — если бы я не успел зафиксировать, как дернулись его зрачки вправо, в сторону приотворенной половинки двойной двери. Насколько я понимаю, в ее остекленной части должен отражаться весь коридор за моей спиной.
Краем глаза, самой крайней из его долей, улавливаю в стекле смутный мираж какого-то движения. Делаю шаг влево, ставлю себя под защиту стены. И очень даже кстати — мимо меня пролетает, крутясь, некий тяжелый предмет, в котором я узнаю топорик Кебана с синей изолентой на рукоятке.
Прошелестев железной птицей, он попадает в раму окна. Проламывает ее. Теряет скорость. И, разбивая второе стекло, вываливается наружу. Я мгновенно представляю, что могло статься с моим затылком, мозгами и изысканной греческой переносицей. Это не три сопливых пятна на обоях.
Подымаю пистолет и, поддерживая его левой рукой, направляю на Барина:
— Если твои болваны начнут суетиться, то кто-кто, а ты свой свинец получишь.
— Я, естественно, этого не хочу, — соглашается Барин.
— Тогда объясни им, что у нас мирные переговоры в дружеской обстановке.
Он поворачивает голову:
— Кебан, ты слышал?
В ответ раздался сдавленный голос Кебана:
— Я порежу этого гада, как «Любительскую» колбасу.
— Это значит, такими ровными, аккуратными и не очень толстыми кружочками, — с готовностью экскурсовода разъяснил мне Барин, а в сторону двери громко сказал: — Потом, Кебан, ты сделаешь все, что будет нужно. А сейчас я должен поговорить с ним сам. Ты понял?
Кебан не ответил, но, видимо, понял и успокоился. Затих.
Барин направил свои ясные глаза на меня.
— Нормально?
— Вполне.
— Ты же все равно живым отсюда не выйдешь.
— Я располагаю несколько иной точкой зрения на данную проблему. — Улыбнулся, как милиционер из охраны банка, присел на ближайший стул и положил руку с пистолетом на колени.
— Ты еще на что-то надеешься? — Барин взял бокал с недопитой минеральной водой и сделал несколько глотков. — У тебя за углом батальон солдат? Или твоя фамилия Иван Грозный?
— У меня в кармане билет в обратную сторону, — я ответил Барину его же ледяным спокойствием и пожалел, что не могу небрежно отхлебнуть из стакана.
— А что проставлено в графе «конечная станция»? — мой собеседник ухмыльнулся. — Случайно, не слово «смерть»?
— Там написано слово «бархат».
Барин вздрогнул, и болезненная судорога прошлась по его сытым губам.
— Что тебе известно о бархате? — Барин в который раз вернул недопитую воду на журнальный столик. Но сейчас он думал не о бокале и зацепил его широким рукавом ночной рубахи. Бокал качнулся.
— Не следует нервничать, Барин. Особенно при больной печени.
Его лицо посерело, но он удержал себя в руках:
— Меня бархат интересует.
— Чудесное совпадение. А я пришел рассказать тебе о нем. И взамен получить то, что нужно мне.
Барин задумался, перебирая пальцы на животе. Я решил подтолкнуть его в нужном направлении.
— Если сделка не состоится, я начну стрелять.
— Говори, — он кивнул, но не потому, что испугался, а потому, что принял решение. — Послушаем. Поторгуемся.
О чем торговаться? И что рассказывать? Если бы я знал наверняка…
— Четыре месяца назад твои ребята взяли со склада номер два трейлер с бархатом…
Барин прикрыл глаза и внимал. Это ему было известно лучше меня. Но он решил слушать, и он слушал не перебивая.
— Ты взял товар и спрятал его. Ты разумно решил переждать весь ажиотаж вокруг налета. А потом, видимо, переправить его куда-нибудь подальше. Например, в российские глубинки. Или за Урал. Но все получилось иначе…
Барин вздохнул. Он был терпелив, но мое «все получилось иначе» тронуло его сердце. А меня это обнадежило, и я продолжал, словно знал о каждом его шаге:
— Произошла утечка бархата. Сначала один из твоих шоферов оставил себе и своей жене десять метров. А жена в свою очередь продала три с половиной метра подруге из магазина «Рубин». Там твои ребята и засекли материальчик. Эти перепродажи, конечно, пустяки, но сам принцип закрытости был нарушен…
Барин приоткрыл глаза, похвалил:
— Ты хорошо осведомлен.
— Приходится многое знать… — Вот тут я бросил небрежно, получилось. — А потом объявился Ля-ля и предложил пошить из бархата костюмы. Ты принял его за сумасшедшего. Но Ля-ля уговорил тебя. «Не надо ля-ля, — наверняка говорил портной, — мои люди шьют не хуже парижан. Готовые костюмчики разойдутся как миленькие. И никто не узнает, из чего они были пошиты». И ты дрогнул, Барин. Ты совершил ошибку — ты дрогнул.
— Теперь я и сам это знаю. Но ты не сказал мне ничего нового. И если это — все, то наша сделка не состоится.
— Наша сделка состоится, потому что это — не все… — Слава Богу, что я хоть как-то угодил на верную дорогу. У дома Ля-ля я видел тюки, пиджак, лоскуты. Значит… Ля-ля и его люди успели сделать несколько костюмов. Но в это время произошел налет на твой тайник. Вы считали его надежным, и потому Кебан оставил там минимум охраны. В результате весь бархат ушел от тебя. Ты начал поиск. Ты искал пропажу и искал предателя. Ты бросил в погреб Гришку. Потому что нашел у него дома пару метров бархата. Но Гришка не предавал. Предал Ля-ля.
Последнее предложение вылетело из меня само по себе. Но, кажется, оказалось верным. Барин вытянул свои толстые губы аппетитной трубочкой.
— Версия любопытна. Я тоже о ней подумывал. Но ты ее ничем не можешь подтвердить. Откуда я знаю, что ты не мстишь? Сегодня Ля-ля предал тебя, а ты предаешь его. Это слишком тухлый товар с твоей стороны.
Он его еще считает тухлым. Я вообще не вижу, где тут товар.
— У меня товара много, я запасливый… — Улыбаюсь неопределенно, держу улыбку как можно дольше, а сам пытаюсь хоть что-нибудь вспомнить еще… Верочка… Толиков… Гришаня… разгром в квартире… бархат… дождь… мотоцикл… тюки… черный пиджак… Ля-ля… Ля-ля… Ля-ля… разговор по телефону… кладбище… автозаправка… Если Ля-ля действительно предал Барина, то разговор по телефону шел о бархате. А о чем еще? Надо рискнуть. Смотрю на часы. Они показывают глухую ночь: четверть второго. — И мой козырный товар — бархат. Через три четверти часа его передадут из рук в руки. Он уйдет из города навсегда. Если мы успеем договориться, я приведу тебя в точку передачи товара.
— А если ты блефуешь? — Барин спросил из привычки к осторожности, но по нему я увидел — мне поверили.
— Если я блефую, ты теряешь из своей жизни два часа. А я теряю всю жизнь. Или нет?
— Или да. — Барин стал подниматься с дивана. — Пять минут мне надо на то, чтобы одеться. И две минуты на то, чтобы вывести машину со двора.
— И еще две минуты на то, чтобы забрать из подвала Гришаню.
— Кого?!