— Гришанечку, — уточнил я. — Я пришел за ним и без него никуда не двинусь.
Удивление Барина было искренним. И на этом мы потеряли еще одну минуту.
Мы стали друзьями. Так приказал Барин. Эти волки до времени сцепили челюсти. Среди них Барин в своем летнем костюме напоминал дрессировщика в отпуске.
Он неопределенно качнул головой:
— Приведите Гришку.
Шпиля сжался, сузил глаза, пряча в рукав колоду карт. Кебан взглядом хлестанул по Сержанту. Сержант ступил плечом вперед, я вынул из кармана ключи от подвала и бросил их Сержанту:
— На! Не порть замок!
Сержант поймал ключи, которые звякнули в его руке и умолкли, и улыбнулся мне. Что было в этой улыбке — благодарность или ненависть, — я так и не понял.
Барин хмыкнул и приказал мне:
— Поедешь на мотоцикле. Гришка — шофером, Сержант — в коляске. Я с Кебаном сзади, на «Мерседесе». Когда все сделаешь, махнешь рукой. Я махну в ответ. Мы подъедем, и я заберу товар у тебя. У тебя, понял? Никого из посторонних там быть не должно.
— А что потом?
— Потом наши дороги разойдутся.
— Меня волнует специалист по нарезке «Любительской» колбасы.
— Кебан тебя не тронет.
— И все же?
— Я сказал: Кебан тебя не тронет.
Я ему поверил. Но ни мне, ни Барину до этой веры не было никакого дела. Он знал, что поступит так, как ему будет выгодно. А я уже привык к тому, что меня предают все кому не лень.
Привели Гришаню. Он оказался выше, чем я думал. Щеки небриты. Нос и губы расквашены. От одежды несло погребом, а в глазах — плен. Но иногда из-под косматых бровей мелькало что-то лесное, разбойное, кулаки в эти мгновения начинали искать себе пристанища, и я уразумел, что за Гришаней нужен особый присмотр.
Барин кивнул на меня и распорядился:
— Поедешь, Гриша, с ним и поможешь ему. Если сделаешь так, как я того хочу, заслужишь мое прощение. — Он властным движением руки дал сигнал к отправлению, а сам покатился к «Мерседесу».
Мы с Гришаней еще некоторое время находились друг против друга. Он из-под своих кустов изучал меня, стараясь быстрыми, как фотовспышка, взглядами запомнить и понять меня. Особенно его беспокоил мой торчащий за поясом пистолет.
А я стоял и размышлял над приказами Барина. Что означает «никого из посторонних»? А Сержант с Гришаней? Или их надо ликвидировать? А как понять распоряжение для Гришани? Как мой смертный приговор?
Ничего не сумев придумать, я пожал плечами и направился к мотоциклу. Сержант уже развалился в коляске.
«Когда нет сил терпеть и хочется бежать — беги; но если по дороге начинают встречаться лица, похожие на твое собственное, то это значит, что ты бежишь сам от себя». 4-я Теорема Колесовского
Справа — Сержант. Перед глазами — сгорбленная спина Гришани. Впереди — тьма и неизвестность. В голове — разные мысли и вопросики. И хотя летящий в темноту мотоцикл не лучшее место для раздумий, приходится соображать под ударами ветра.
Сзади — «Мерседес». В «Мерседесе» — Барин, и одно его слово может навеки прекратить эти ночные игры. А у меня шансов — как у бычка на мясокомбинате. Мог же я неправильно истолковать последние фразы Ля-ля? И что я, в сущности, слышал — отдельные слова и восклицания?
Я тронул Гришаню за плечо и махнул рукой вправо. Мы повернули. А я продолжал думать и взвешивать. Бежать ли мне с полдороги или оставаться до конца? А если Ля-ля успел изменить маршрут и время встречи? Или я ошибся и в городе имеется еще одна автозаправка возле кладбища?
Мы проехали несколько улиц, пересекавших одна другую, и оказались на северной окраине города. Времени для сомнений оставалось все меньше. То, куда мы направлялись, находилось в пяти минутах езды от усадьбы Барина.
Промелькнули последние высотные дома. Потянулись заборы, кусты, пустоши. Мы миновали мостик над какой-то неглубокой речкой. И когда на фоне темного неба появились-силуэты кладбищенских крестов, я принял решение.
Крикнув Гришане, чтобы он остановился, я слез с мотоцикла и потянулся на белый свет, как ночной мотылек на собственную погибель.
«Мерседес» затормозил. Черный зверь с яркими прямоугольными глазами. Я подошел к задней дверце, и Барин приспустил стекло.
— Мы проедем еще метров триста. — От близости смерти у меня запершило в горле, и я прокашлялся. — За кладбищем слева бензоколонка. Остановитесь так, чтобы она была вам видна. А мы двинемся дальше — встречать гостей. Я думаю, управимся минут за десять, начинай от без пяти два.
Барин молчал. Мне казалось, он даст нужные указания по нашей операции, но неожиданно для меня он произнес:
— Я все не мог вспомнить твою фамилию. Она вертелась у меня на языке, и только сейчас я ее поймал… Колесовский? Не так ли?
Его озарение не добавило мне счастья. Но я кивнул. А что я мог сказать? Что меня зовут Иванов-Петров-Сидоров?
— Я слушал твой доклад о простых числах, — продолжал вспоминать Барин. — Это было прошлым летом, в университете, на конференции, посвященной памяти Пьера Ферма. Чудная оказалась конференция. Я обожаю такие вещи. Сам в молодости грешил формулами и поисками решений…
Он умолк, потому что я не поддержал его лирических мемуаров. Мне было не до них. В темноте я умудрился разглядеть глаза шофера — он смотрел на меня как на павшую лошадь, которая еще дрыгает ногами, но судьба которой уже предрешена. От такого взгляда у меня закружилась голова.
Барин все понял. Он ничего не сказал, только поднял стекло, отгородившись от меня, словно от прокаженного.
Я вернулся к мотоциклу. Меня пошатывало. Пустая дорога, ночь, тишина. Влажный после дождя воздух. Я вдохнул его и почувствовал острое желание выжить.
Мы загнали мотоцикл в небольшой лесок, как раз напротив кладбища. Лесок начинался у самой дороги и уходил туда, где уже не было ни асфальта, ни жилья, ни магазинов, а лишь поля, и речка, и лужицы дождевой воды среди мокрой травы.
Место было идеальным. Хорошо просматривались бензоколонка, кладбище и вся дорога в город. Безупречный наблюдательный пункт и отличнейший оперативный плацдарм. Сиди и жди, только бы дождаться.
— Здесь и перекурим, — приказал я.
Гришаня выключил мотор и остался сидеть с прямой спиной. Он еще не знал, что ему достанется от судьбы. А Сержант улыбнулся, потягиваясь, и сплюнул:
— Размяться, что ли? — но подняться не успел.
Коротким ударом по шее я отключил его. Он вздрогнул и обмяк в коляске. Конечно, я мог бы ему напомнить его безобразное поведение возле ворот, произнести какую-нибудь обвинительную речь, взывающую к его нравственности, но у меня не было времени.
Гришаня, как конь в упряжке, покосился на меня и на потерявшего всякую привлекательность Сержанта. Буркнул:
— Барин тебе этого не простит.
— А тебе Барин простит предательство? — Я освободил джинсы Сержанта от ремня и этим же ремнем стал стягивать обмякшие руки послушного «вэдэвэ».
— Я не предавал.
— А кто сдал бархат? — Я согнул Сержанта пополам и концом ремня притянул его руки к ногам. Закрепил эту конструкцию потуже и остался доволен.
— Это все Верка. Жена моя. Начала продавать материал. А Люська из «Рубина» протрепалась. И пошло-поехало. А я ничего не знал.
— Ты Барину поплачешься. Может, он и поверит, что ты не грел руки возле бархата. — Я положил ладонь ему на плечо — осторожно, как на бульдога. — Ты знаешь, зачем я здесь?
— Откуда?
— Я за тобой пришел. Есть люди, которые заинтересованы в твоем возвращении.
Он туго соображал. Я даже услышал, как скрипят его мозги. В унисон им постанывало кожаное сиденье под его кирпичным задом.
Но по его лицу я понял, что он не вспомнил, кому может быть благодарен. И поэтому решил пока быть благодарным мне.
— Тогда выбросим этого, — он кивнул на Сержанта, — и сматываемся.
Господи, как я хотел того же! Но кто мог гарантировать, что, отъехав на безопасное расстояние, Гришаня не рванет в свою сторону? А мне возвращаться к Верочке с пустыми руками? Лучше уж попросить политического убежища у Барина.
— Ничего не выйдет. — Я на правах благодетеля потрепал Гришаню по шее. — Я обещал Барину обменять тебя на бархат. Если я Барина предам, он меня найдет?