Гришаня снова икнул.
— Кореш твой? Или родственник?
Я отупело покачал головой из стороны в стороны.
— Ну, тогда пошли. — И он снова икнул.
Я до сих пор благодарен Гришане за это его «ну, тогда пошли». Я бы простоял там всю свою оставшуюся жизнь, как над загадкой сфинкса.
Примерно минут через двадцать мы оказались возле белой кладбищенской стены. Перелезли через нее, пачкаясь в глине.
За стеной оказалась дорога. Мы пошли по ней, и я все время думал, что она приведет нас в иные миры или к реке с одиноким перевозчиком. Но дорога привела нас к жилым домам и площади с магазином.
Нам повезло: мои «Жигули» стояли нетронутыми.
Мы забрались внутрь машины и сидели молча. Унимали дрожь. Выпускали через все поры и отверстия ужасы этой ночи. Сидели, пока я не почувствовал, что пора сматываться.
Город за последние семь часов не изменился. Но что-то поменялось в моей жизни. Я сторонился теперь больших улиц.
Было еще темно. Хотя время близилось к рассвету. Иногда нам попадались такие же одинокие машины.
Несколько раз в освещенных подворотнях я замечал стоявших девушек. Они были очень привлекательны в желтоватом театральном освещении — черные куртки, короткие юбки и черные колготки.
Но мне было не до девушек. Я все еще помнил нескончаемую автоматную очередь, огонь и трупы. Смерть еще лизала своим холодным языком мой позвоночник.
— Куда мы едем? — неожиданно подал голос Гришаня.
Я вздрогнул. Но постарался ответить как можно уверенней:
— Ко мне домой. Или тебя отвезти к жене?
— Хай она подохнет!.. Я к ней не вернусь. Верка опять вцепится в меня всеми четырьмя. А я из-за этой дуры чуть жизни не лишился…
Он говорил еще что-то, но я его уже не слушал. Я остановил машину, потому что увидел, как из подъезда выходит женщина. И выходит мужчина. Женщина плакала, вытирая носик платочком. А мужчина пытался ее ободрить. Может быть, я сошел с ума, но мужчина был моего роста и в моем пиджаке. И если бы я сам не сидел сейчас в собственной машине, то мог бы поклясться, что это я выхожу из подъезда. А женщина своими движениями сильно напоминала Верочку.
Они сели в синие «Жигули» и уехали. А я остался на месте, не в силах понять, что же происходит со мной в этой жизни.
— Мне надо позвонить.
— Звони, — разрешил Гришаня.
Я вылез в сереющий воздух.
Телефон висит в оранжевой пластмассовой будочке, короткой, как мини-юбка. Набираю номер. Трубку подняли сразу, после первого гудка, словно сидели с аппаратом на коленях.
И Верочкин голос выдохнул:
— Да…
— Встречай. Еду.
— А Гришаня?
— И он тоже.
Больше ни о чем говорить не хотелось.
Я прервал связь, повернулся, и сердце у меня дрогнуло, как будто в него попали камнем.
Передо мной стоял сосед мой Толиков. Как он здесь оказался, я не ведаю. И где он колотался всю ночь, можно было только догадываться. Но видик у него был тот еще: изможденное бледное лицо, длинные руки поэта и глаза изгнанника. В предутренней зыбкой полутьме его надломленная фигура казалась привидением.
— Что, предали, Колесовский? — Голос звучал гулко и обреченно. — Предали, я вижу. Всех предали.
— Не всех.
Зачем я это говорю? Я не обязан перед ним отчитываться.
— Не обманывайтесь, Колесовский, не обманывайтесь. Вам уже трудно остановиться. Сколько человек вы еще не предали? Одного? Двух? Тысячу? Мой вам совет, Колесовский, бросьте все прямо сейчас и бегите. Бегите, пока вас не затянуло.
Я отмахнулся и вернулся к машине.
— Позвонил? — Гришаня был теперь мне друг и активно интересовался моими делами.
— Угу.
— Все нормально?
Я промолчал.
— А кто там подходил к тебе?
— Ночной сумасшедший.
Мы приближались к моему дому. Я ехал медленно. Я еще не все для себя решил.
— Поживу у тебя недельку-другую, — рассуждал Гришаня, — отдохну, осмотрюсь. К Верке мне дороги нет, к Барину тоже.
— Поживи, — согласился я, хотя знал, что жить он у меня не будет.
У въезда в наш двор маячила женская фигура. Верочка.
Счет пошел на секунды, но еще было из чего выбирать.
Если я сейчас разворачиваюсь и везу Гришаню к себе на дачу — то предаю Верочку. Если остаюсь на месте — то предаю Гришаню. Мне было плевать на всех. Но Верочке я обещал раньше других. Она ждала меня на единственном твердом островке в этой чавкающей сырости. Ждала, чтобы я вернул ей счастье. Любой ценой. Я остановил машину и заглушил мотор. Моя миссия вступила в завершающую стадию.
Гришаня пока еще ничего не понял. Он только оттаивал от пережитого. В его жизни начинался розовый период, горизонт был чист, а воздух свеж.
— Уже приехали? — голосом ребенка, впервые попавшего на каникулы к городской бабушке, поинтересовался этот лесной житель. Мне стало его немного жаль. Но, к его несчастью, я находился на темной полосе.
Постарался ответить ему своей самой счастливой улыбкой, а сам вынул ключ зажигания и открыл дверцу. Мне оставалось совсем немного, чтобы покинуть зону боевых действий. Участие в процедуре передачи пленных не входило в мои планы.
Но тут подоспела Верочка.
Она наконец разглядела, кто сидит в машине, и, как птица счастья, бросилась на лобовое стекло. Она тарабанила, показывала на себя руками, улыбаясь то мне, то Гришане.
На несколько мгновений она ошалела от восторга. Она забыла, что у нее есть голос.
— Гришенька! Гришенька! Гришечка дорогой! — были первые ее слова после второго рождения. И дальше она понесла такую ахинею, из которой только трамвайный рельс не смог бы понять, что главная роль в возвращении дражайшего Гришани к глубоко любимой Верочке принадлежит мне, Владику Колесовскому, лучшему другу всех обездоленных влюбленных.
Я увидел, как тяжело начала поворачиваться в мою сторону Гришанина голова. Надо отдать ему должное: смысл происходящего дошел до него секунд за сорок, вместо обычного получаса.
Верочка ликовала, обливая теплыми слезами лобовое стекло. Если бы у меня оставалось больше времени, я включил бы дворники. Но уже по-звериному блеснул Гришанин глаз. Я почувствовал, что расправа близка и неминуема.
Пожав плечами, я вылез из машины. Более ничего для Гришани я сделать не мог. Он бессильно поглаживал свои кулаки, уразумев, что его перевезли из одной клетки в другую.
Разглядывая своего мужа, как рыбу в аквариуме, Верочка продолжала валяться на капоте. Она снова была счастлива, ее я не обманул.
Я вздохнул и отправился домой. Надо мной, словно леденцы, таяли перед солнечным восходом звезды.
«Жизнь состоит из темных и светлых полос; и если закончилась темная полоса, то никто не гарантирует, что после нее обязательно последует светлая».
5-я Теорема Колесовского
Леонид ПУЗИН
ТРИ КВАРКА ДЛЯ СЭРА МАРКА
— Капитан, кварконий меняет «цвет»!
— Параметры Т-поля?
— В норме.
— Стабилизация?
— Отклонения в пределах допуска.
— Черт! Или ты, Миклош, или Главный Компьютер, но кто-то из вас точно сошел с ума!
— Нет, капитан, — перегрузка. Планетарный двигатель уже семьдесят минут работает в режиме двадцати четырех g, — уточнил бортинженер и посмотрел на таймер. — Осталось тринадцать с половиной минут. Если он выдержит, ей-богу поставлю свечку!
— Кому, Миклош?
— Покровителям звездоплавания святым Юрию и Нейлу.
— Каким еще Юрию и Нейлу?
— Ну, Армстронгу и Гагарину.
— Погоди, Миклош. Каждый астронавигатор с первого курса академии знает имена Юрия Гагарина и Нейла Армстронга, но с каких это пор они стали святыми? Кто и когда их канонизировал?
— Как же, капитан, — объединенная церковь Святого Духа. Почти восемьсот лет назад. — Увидев, что на экране монитора мелькают обычные параметры режима работы главного стабилизатора и нарушение «цветности» кваркония ему, вероятно, померещилось, бортинженер Сверчков перевел дух. — Да и католическая церковь, — для того чтобы «Голубой Карбункул» разогнался до необходимых д ля выхода на стационарную орбиту тысячи двухсот километров в секунду, планетарному двигателю оставалось работать всего семь минут, и повеселевший Миклош Сверчков, снимая дикое напряжение предыдущего часа, счел уместным блеснуть своей эрудицией, — причислила их к блаженным. В две тысячи семьсот тридцать втором году. Но вы же знаете, к этому времени ортодоксальное католичество на Земле исповедовало не более десяти миллионов человек, и сей факт остался малоизвестным.