На этот ворох приятных новостей Вера ответила своей информацией. Это не было новостью, но до сих пор Сытин об этом не знал:
— Ты помнишь, Алексей, я ходила к туристке Веронике Ростовой?
— Да, была такая в списке.
— Так вот она сообщила, что в той поездке Ольга была не одна. С ней был молодой друг из Москвы. Они жили в одном номере, и, похоже, она оплатила ему путевку.
— И что из этого?
— А то, что сейф к этому ключу может быть у того парня. Хранить секреты дома или в офисе — глупо! Им самое место у тайного дружка… Парня зовут Олег Тюлькин. Учится на истфаке. Молодой, моложе тебя раза в два.
— Спасибо, Верочка, за намек! Не ожидал от тебя такого… Ты думаешь, Ольга в разгул пошла из-за того, что я старый? Ничего подобного! У нас всегда все было хорошо. И в этом плане она всегда была довольна.
— Вот дурак! У меня даже мыслей таких не было… У тебя, Сытин, комплекс неполноценности. Хорошо, что я раньше об этом студенте не сказала. Ты бы вообще на меня всех собак спустил…
Глава 8
Чуркин не привык ходить к кому-либо на поклон. Самые богатые люди, а чаще их жены, сами приходили к нему в надежде найти то, чего нет у их соседей по Рублевке… Странное название у этого поселка! Очевидно, для конспирации. Потому как в этой Рублевке ни одного не найти с рублями. Только доллары, и только начиная с десятка миллионов.
В Москве был человек, к которому Чуркин вынужден был приходить регулярно. Приходить, и кланяться, и униженно просить.
Самое противное, что этот человек принимал не в шикарном кабинете, не в офисе с башенками наверху, а в старой московской квартире, напоминавшей коммуналку тридцатых годов. На стенах огромного коридора висело все, что могло висеть: велосипед, три тазика, черный телефон с толстым проводом, картина Айвазовского и детская ванночка.
Зачем Соломону детская ванночка? Чуркин всегда задавал себе этот вопрос и всегда злился, не находя ответа… Старик уже давно жил один. Жену он похоронил три года назад. Детей у них никогда не было, а значит, и внуков тоже. И для чего ему ванночка?
Картина — понятно! Это вложение капитала, это искусство, а оно нынче дорожает… Велосипед, возможно, воспоминание о молодости. Телефон — антикварная вещица, раритет послевоенных времен. И даже тазикам можно найти объяснение… Но зачем Соломону оцинкованное детское корыто?
За каждую экспертизу старик получал от Чуркина солидные деньги. Давно хватило бы на три евроремонта… И ведь квартира не где-то на задворках! Почти на Тверской, в трех шагах от Маяковки.
В этот раз Соломон работал долго. Кроме комплекта Арсения пришлось осмотреть еще с десяток вещей. Чуркин захватил их специально, для чистоты эксперимента.
В комнате обстановка была не менее запущенной, чем в коридоре. Множество ковров, мрачный светильник типа абажур, тахта с плюшевым покрывалом. А главное — запах! В берлоге Соломона пахло пылью, сердечными каплями и солеными огурцами.
Единственное, чем гордился старик, — безупречная репутация. Он никогда не ошибался. Ему часто платили большие деньги, так знали за что! Любое ювелирное изделие он оценивал безупречно, ни больше ни меньше.
— Не понимаю я вас, уважаемый Василий. Или я совсем глупый идиот? Вы зачем мне столько барахла притащили? Вы же хотели оценить только этот комплектик. Или я не прав?
— Не знаю, как и сказать… Вы всегда правы, Соломон!
— Тогда заберите всю мелочь. Вы сами ей цену знаете… А над этими игрушками придется поработать. На первый взгляд бриллианты. Но огранка не первоклассная. И оправа наспех сделана… Василий, и где вы достали таких камней? На каком таком прииске? Это же близнецы-переростки… Я такое чудо за свою жизнь впервые вижу.
Соломон работал около часа. За это время к обычным запахам гостиной ювелира прибавились ароматы кислот и другой химии. А еще какой-то прибор потрескивал, и по воздуху разносился озон, как в больничном корпусе.
— Значит, так, Василий. Вы знаете мою таксу? Или вам напомнить?
— Знаю. Один процент от оценки, но не более трех тысяч баксов.
— Верно. Так вы уже зажали в кулачке три штуки? И не говорите мне, что вы не знаете, какая это ценная вещь… Такие камни иногда попадаются, но чтоб сразу пять — это чудеса. Скажите, Вася, это не вы распилили алмаз Орлов на пять равных частей?
— Шутник вы, Соломон… Какова общая цена всего комплекта?
— Я говорю — миллион двести. В Европе дадут немного больше, но будут задавать лишние вопросы. Вам оно надо?
— Это чистые камни, Соломон. Без криминала.
— Я бы тоже так говорил на вашем месте… Мой совет — если кто-то продает вам это за восемьсот тысяч, то берите, не делайте из себя идиота… Совет бесплатный, а за работу попрошу три тысячи.
Когда Чуркин ушел вместе со своим сокровищем, Соломон снял со стены оцинкованную детскую ванночку, отнес ее в комнату и положил на тахту. Два нажатия шилом в нужные места и с легким скрипом отделилось второе дно. И зазор-то всего в палец толщиной, в банковскую пачку купюр, но зато по всей площади умещалось три десятка этих пачек.
Две тысячи долларов Соломон добавил в корыто, а тысячу положил на стол и сразу же позвонил кому-то.
Те, кого он вызвал, пришли через час. Это была молчаливая пара — мужчина и женщина тридцати лет. Они сразу прошли в гостиную, где уже все было готово к представлению: тахта накрыта простыней, и на нее, наподобие театральных софитов, устремился свет из двух настольных ламп.
Старик Соломон разместился в кресле напротив сцены. Актеры в красивых позах замерли перед ним, как фигуристы в ожидании музыки… Магнитофон нехотя заработал, и комнату наполнили звуки старинных инструментов. Не то орган, не то клавесин. Одним словом, фуги Баха.
Театр одного зрителя разворачивался по всем классическим канонам: увертюра, прелюдия с поцелуями, завязка со стриптизом и кульминация первого действия…
Спектакль шел полные полтора часа. Пьеса в трех актах с двумя антрактами… Аплодисментов в финале не было. Вместо них артисты смахнули со стола приготовленную Соломоном тысячу баксов.
И ушли они молча, на английский манер — не прощаясь. А зачем прощаться? Ведь через неделю милый старикашка позвонит опять. И они снова приедут и будут в поте лица добывать хлеб свой насущный…
Оказалось, что пройти в храм науки на Воробьевых горах совсем не просто. Вахтеры стояли насмерть! Сытин удивился — это было первое место в Москве, где решительно и с презрением отказались от крупной взятки за мелкую услугу… Он удивился и обрадовался. Душа переполнилась гордостью за свою страну. Врут, когда говорят, что у нас все пронизано коррупцией! Не все! Есть еще честные люди…
Сытину и Верочке пришлось на ходу менять план поиска студента Тюлькина. Решили работать не по самому объекту, а по его окружению. И это правильно! Ну, ворвались бы они в аудиторию, прижали бы студента к стенке, а он бы ушел в полную несознанку: ничего не знаю, ничего не ведаю…
Около часа они выясняли, из каких дверей будут выходить историки. И когда их ждать…
Сытин хорошо понимал, что скоро из ворот вырвется веселая и озверелая толпа. Она будет нестись вперед, как орда Мамая. Кто из них остановится и ответит двум старикам?
То, что для этих лоботрясов они с Верочкой выглядят парой преклонных годов, Сытин не сомневался. Он хорошо помнил, как на втором курсе приревновал свою подружку к одному аспиранту. И как та рассмеялась, узнав об этом: «Дурак ты, Леха. Нашел к кому ревновать. Он же старик, ему же за тридцать…» Сейчас самому Лехе Сытину было уже за сорок.
Но все оказалось не совсем так. Историки, они люди рассудительные. Это не вертихвостки из театрального и не юмористы с физмата… Толпа была, но она не неслась, а чинно двигалась. И общение в толпе было, но не крики и визги, а солидные беседы о мировых проблемах.
Студенты не разлетались как воробьи, а разбредались небольшими группами по боковым дорожкам.