Сушеницкий тяжко вздохнул:
— Не обижайся, Рута. Вся редакция знает, что ты влюблена в этого капиталиста. Когда я приду, обязуюсь написать тебе пятьсот любовных писем. Будешь посылать ему каждый день, пока он не падет. А сейчас мне еще раз нужен фотограф.
— Когда я тебе отказывала, Димочка?
— Тогда записывай. Первое. Пусть сфотографирует «Детский мир». Особенно меня интересуют чердачные окна. Сколько их там?
— Три выходят на проспект и два на боковую улочку.
— Ты незаменимый человек, Рута! Пусть снимет те, что выходят на проспект. Второе. Если у него получится, пусть пробьется в чердачное помещение и сделает несколько снимков внутри.
— А что там?
— Еще не знаю. Но мне удалось выяснить, что на протяжении последних трех месяцев кто-то упорно фотографировал один и тот же перекресток. И как раз с чердачного окна «Детского мира». Мне это не понравилось. Третье. Пусть сделает несколько снимков НИИФито. И дома, где жил академик Душицын. Сейчас там обитает его вдова.
— Куда столько снимков, Димочка? Ты готовишь спецвыпуск?
Сушеницкий промолчал. Он раздумывал. Иногда приходили такие секунды, когда надо было определить: «да» или «нет».
— И еще, Рута… — И снова замолчал. Он все еще сомневался. Провел ладонью по шершавой стене рядом с телефоном. И все же решился: — Пусть сделает снимки театра Горького. И обязательно актрису Крушинину. Записала?
— Да. Димочка.
— Тогда вроде всё.
— Ой, кажется, вернулся Анисов.
— Я отключаюсь. Ему скажешь, что разговаривала с любовником.
Сушеницкий повесил трубку. Но чип-карту не вынул. И от аппарата не отошел — снова поднял трубку и набрал номер.
— Слушаю.
— Это я, Гоша.
Чесноков раздраженно буркнул:
— Не вовремя.
— У меня один вопрос.
— Не сейчас.
По интонации Сушеницкий уловил, что Гоша действительно занят по горло. И в любое мгновение может бросить трубку. Поэтому сразу вытащил козырную карту.
— Я готов поделиться информацией. Мне внезапно кое-что вспомнилось.
Чесноков хмыкнул:
— Ты наконец решил вспомнить, что сказал тебе выпавший из окна парень.
— Да.
— Подожди.
В трубке настала телефонная тишина — с ее поскрипываниями, шепотами и тихой далекой музыкой.
— Ты еще здесь?
— Здесь, Гоша.
— Я держу перед собой протокол. Свидетели показали, что какой-то парень опустился на колени и прислонился ухом ко рту умирающего. Описание этого парня совпадает с твоим.
— Зачем ты мне это читаешь?
— Чтобы ты больше не морочил мне голову. Ни сейчас, ни потом. Ты понял?
— Понял, — Сушеницкий вежливо и покорно поддакнул. Ему нужны были сведения, и он согласен был идти за ними до конца. Чесноков на том конце уловил это и недовольно крякнул.
— Теперь выкладывай: что он произнес?
— Только одно слово. «Жостер».
— И это означает?..
— Мне кажется, это означает «Александр Жостер».
— Кто он такой?
— Бывший актер. Бывший художник. Бывший сотрудник академика Душицына. Сын актрисы Крушининой.
— А если «жостер» — это что-то иное?
— Тогда ищи. Я сказал все. Теперь твоя очередь.
Сушеницкий рассчитывал на быстрый обмен информацией. Но неторопливый Чесноков на это не попался. Искренне удивился:
— О чем ты?
— Ты же обещал, Гоша.
— Я ничего не обещал.
— Хорошо, не обещал, — признался Сушеницкий. — Но сказать можешь?
— Возьмешь сведения в нашем пресс-центре.
— Гоша, я не доживу до завтра.
— Ладно, из уважения к нашему совместному детству. Вот что мы даем в газеты. «Из окна дома по проспекту Кирова выпал житель Риги Альберт Дедовник. Следствие ведется».
Чесноков замолчал. Сушеницкий пораженно воскликнул:
— И это все?
— А что ты еще хотел?
— Ты ходил в ту квартиру?
— В какую?
— Я указал тебе окно, откуда выпал Дедовник.
— Ты указал одно окно, другие свидетели указали другие окна. Мы были во всех квартирах, говорили со многими людьми. У меня целый ворох показаний. Следствие ведется, Дима. Привет Бадьянычу, — и у себя в кабинете положил трубку.
3
Запахло хризантемами. Запахло остро и утомительно.
Сушеницкий остановился возле небольшого каменного заборчика. Сразу за ним росли три куста, усеянные мелкими белыми цветами. От них и исходил такой всепоглощающий запах, словно рядом с ними перевернули ведро с духами. За хризантемами были другие цветы. Но сейчас, осенью, от них остались только почерневшие хрупкие стебельки. Такой же хрупкой и покинутой казалась деревянная беседка, облезлая и давно не крашенная. На столике внутри нее валялась забытая кем-то женская перчатка. Слева росли фруктовые деревья с корявыми стволами. За деревьями прятался и не мог спрятаться дом — двухэтажный, с балкончиком и мансардой. Он был построен сразу после войны. Тогда такие дома в городе ставили для вузовских профессоров: рядом по улице находилось еще несколько подобных особняков. Чуть перекошенная калиточка с трудом отодвинулась, шурша нижним краем по земле, и Сушеницкий вошел во двор. Между деревьев тропинка, усыпанная гравием, вела к дому. Двор давно не убирался, желтые листья нынешней осени падали на толстый слой перепревшей листвы прошлых лет. Сушеницкий двинулся по тропинке; здесь было неуютно и холодно, пахло заброшенным садом.
Вблизи дом выглядел совсем печальным. Серый, с пятнами облупившейся штукатурки, с черными потеками вдоль окон, словно кто-то выливал из них свои слезы. За пятьдесят лет этот дом поменял нескольких хозяев. Последним тут жил академик Душицын. Здесь он похоронил свою первую жену и тут же сыграл вторую свадьбу. Молодая жена была на тридцать лет младше молодого мужа. Как им удавалось ладить между собой и ладили ли они вообще — никто не знал. Душицыны жили замкнуто и уединенно. И не привлекали ничьего внимания, вплоть до гибели академика.
Год назад, ранним осенним утром, академик Душицын вышел из дома и направился к машине. Сушеницкий представил это себе четко и ясно. И даже остановился, глядя на синий железный гараж. Именно там, плотно закрыв за собой дверь, старый академик включил мотор «Волги» и пересел на заднее сиденье. Он умер от выхлопных газов. Никаких следов насилия и борьбы. Все выглядело как классическое самоубийство — это и подтвердило расследование, проведенное тогда капитаном Чесноковым. Единственным белым пятном оставались причины такого шага. Почему? Зачем? Душицын не оставил посмертной записки. Молодая вдова плакала и молчала. Сослуживцы пожимали плечами. Сушеницкий пытался разобраться в этом безмолвии и написал статью, в которой выдвинул версию убийства. Но тоже не смог очертить каких-либо причин. Все так и сошло на нет.
Сушеницкий вздохнул, поднялся на крыльцо и протянул руку к звонку. Но позвонить не успел. Услышал сзади себя шорох, легкое движение, и тупой ствол пистолета ткнулся ему в спину. Сушеницкий замер. Бархатный приятный голос произнес:
— Чувствуешь, что у тебя под боком?
— Чувствую.
— Убери руку от звонка.
Сушеницкий отодвинул ее медленно и плавно, чтобы не спровоцировать первый выстрел, который сразу бы стал и последним.
— А теперь будем сходить с крыльца, — приказал все тот же голос. — Только двигать ногами по моей команде. Понял?
— Еще бы. — Сушеницкий сглотнул.
— Сначала левую ногу назад… на ступеньку ниже… Только не торопись… и не дергайся… Молодец… Теперь — правую… так же плавно… И еще раз левую… Теперь поворачивайся спиной к дому… не оглядывайся, я сзади тебя… И вперед, на выход со двора.
Сушеницкий подчинился. Он понял, что здесь его убивать не будуг. И рискнул спросить:
— Ты кто? Жостер?
— Угадал.
— Я тебя искал.
— Знаю.
— И тебя не волнует, почему?
— Меня волнует, что ты вообще меня ищешь. Я не люблю, когда кто-то обо мне начинает вынюхивать.