— Я журналист. Я хотел бы с тобой поговорить.
— Никогда не мечтал попасть в газеты.
— Можно не называть твоего имени. Это будет интервью с неизвестным. Мы бы поговорили о том, почему ушел из жизни академик Душицын.
Они покинули двор. Сразу за калиткой остановились. Жостер молчал. Безлюдная улица не вселяла надежд на спасение. Сушеницкий по-прежнему чувствовал пистолет своими почками.
— Куда дальше?
— Направо, — приказал Жостер.
Сушеницкий решил подступиться с другого конца:
— Мой друг Альберт назвал перед смертью твое имя.
Жостер равнодушно уточнил:
— Он погиб?
— Он выпал из окна одной барышни. Барышню зовут Пассифлорин. При всем своем желании и вздорном характере она бы не смогла выпихнуть его наружу. Там была мужская рука.
— Значит, они не договорились, — вполголоса заметил Жостер, думая о своем.
— С кем не договорились?
— Не поворачивайся!.. С кем надо, с тем и не договорились. Тебе какое дело?
— Никакого. Но меня интересует, почему мой друг Альберт Дедовник вылетел из окна в нашем городе.
— Ты интересуешься не тем, чем надо.
— Он мог бы это сделать в своей родной Риге.
— Значит, Альберту надоело жить именно здесь.
Сушеницкий презрительно хмыкнул:
— Нуда, и он приходит на квартиру к Пасе, открывает окно, лупит себя кастетом, а потом взбирается на подоконник и падает вниз. Странный способ самоубийства.
Жостер отнесся к иронии Сушеницкого по-философски:
— Каждый умирает, как может.
— А перед тем как покинуть этот мир навсегда, вспоминает твое имя. А не имя своей мамы, между прочим. Может, ты его папа?
— Чего ты добиваешься?
— Я хочу знать, почему погиб мой друг. Я имею на это право?
Жостер безмолвствовал. Они шли вдоль трамвайной линии. По правую руку был парк. И там, среди деревьев, бегала одинокая лохматая собака.
— У нас с Альбертом была встреча, — произнес наконец Жостер. — Я проводил его к Пасе. И ушел. Что произошло потом, не знаю. Пася тебе подтвердит. Я сожалею, что он погиб. Альберт был не только твоим другом, но и моим. Если бы я там остался, этого бы не случилось.
— А кто там остался после тебя? — Сушеницкий, подобно псу, ухватил след. — Ты же привел Альберта не к Пасе? Кто-то еще пришел на квартиру…
Жостер ткнул Сушеницкого пистолетом и прервал его рассуждения.
— Сворачивай налево.
Они пересекли трамвайную линию. Углубились в узенькую улочку, поросшую деревьями. Здесь было пустынно и страшно. Резкий и холодный уличный сквозняк дул в затылок.
— Мой тебе совет, журналист, — Жостер говорил так же резко и холодно, как и дувший ветер, — лучше реши для себя, что Альберт свихнулся и прыгнул из окна по причине расстройства разума.
Они двигались вдоль высокого каменного забора. Забор был красно-грязный, в жирных пятнах черного мазута, и казался нескончаемым.
— Мы долго будем идти?
— Уже скоро, — пообещал Жостер. — И еще забудь двор, где ты только что был, и номер дома, куда ты собирался войти, и имя женщины, к которой ты направлялся.
— Постараюсь.
— Ну и хорошо.
Последние слова Жостер произнес почти ласково. Сушениц-кий подумал, что контакт наладился, расслабился, но получил удар по голове. Били рукояткой пистолета. Боль ярко вспыхнула, мелькнули в глазах мелкие алые пятна. Улица поплыла, извиваясь, забор загородил путь, навалился сверху и превратился во мрак.
Глава третья
1
Сушеницкий очнулся. Словно его выбросило из глубин темной осенней реки.
Он почувствовал, что щека его вдавилась в мокрые вонючие листья. Пошевелил ногой, у него это получилось. Поднял руку и дотронулся до головы — в том месте, где получил удар. Боль снова вспыхнула и, раздробившись, полетела по всему телу. Сушеницкий невольно застонал, выругался, покрутил шеей, приподнял голову и лишь тогда поверил, что остался жив.
Он лежал под той же стеной, где его оставил Жостер. Цепляясь руками за кирпичи — скользкие и щербатые, — поднялся на ноги. Голова кружилась, боль сосредоточилась чуть выше затылка, и тело слушалось плохо.
Сушеницкий посмотрел на часы. Оказалось, он провалялся более двух часов: время было утеряно, а темп смят напрочь. Он еще раз выругался, кое-как стряхнул с себя налипшие листья и, еле двигая ногами, побрел по улочке. Руку он держал на затылке, пытаясь время от времени его массировать.
Через полчаса он вышел к трамвайной линии, присел на скамеечку в ожидалке. Пробыл там пятьдесят минут и никуда уехать не смог: то ли действительно трамваи не ходили, то ли Сушеницкий временами терял сознание. Подробностей не запомнил. Глупыми глазами осмотрел случайных людей на остановке и отправился пешком — ему уже было все равно. Сильно замерз, голова пульсировала в месте удара, хотелось есть и выпить чего-нибудь горяченького. На улице Пушкина зашел в аптеку: пусто и гулко. Купил еще коробку эвкалипта и выпросил какую-то мазь от ушибов. Аптекарша — аккуратная чистенькая женщина с ямочками на щеках — посмотрела на него обычным взглядом врача. Она сразу определила, что лекарство он берет для себя. Сушеницкому стало от этого противно, он буркнул «спасибо» и поплелся к двери. Но в его замусоренной голове что-то щелкнуло, и он вернулся.
— Аркадий Борисович Фенхель у вас работает?
Женщина за стеклянной перегородкой кивнула, не отразив на себе никаких эмоций.
— Я могу его увидеть?
— Сейчас?
— Да.
— Я пойду узнаю.
Аркаша Фенхель появился через пять минут. Сушеницкий узнал его по круглой шевелюре из жестких кудрявых волос — большой одуванчик-брюнет. Хотя за пять лет он все же изменился: похудел, стал бледнее и выше ростом, глаза заволокло туманцем цинизма, на скулах появилась борода. Увидев Сушеницкого, улыбнулся. Но эта улыбка ничего не добавила в выражение его лица.
— Ну и видик у тебя, Димитрий.
— Ты еще не щупал мою голову.
— Жена побила?
— Да нет, одно репортерское дело.
— А с голосом?
— Это другое репортерское дело. Или то же самое. Я еще до конца не разобрался. Ты мне вот что скажи: ты работал в НИИФито?
— Был грех.
— А Жостера знал?
— Его там все знали. Особенно после скандала с Джиддой.
— Какого скандала?
— Душицын застукал Жостера с Джиддой в одной из лабораторий. Поговаривали, что старик возник в самый пикантный момент. Думали, Жостера выгонят из института. Но он остался работать. И ушел сам через три месяца.
— Значит, по сути, скандала и не было?
Фенхель задумался на мгновение и согласился:
— По сути — да.
— А Жостер ушел из НИИ еще до гибели Душицына?
— Примерно за полгода.
— А Жостер и Джидда продолжали встречаться? Или это у них была случайная связь?
— Понятия не имею.
— А что говорил Жостер?
— Мне — ничего. Я не был с ним близко знаком. — Голос у Фенхеля стал резким и неприятным. — Тебе бы с Пашей поговорить.
— С каким Пашей?
— С Пашей Тминенко. Шофер спецавтомобиля. Они с Жостером корешами были. Наверное, и остались.
— Спецавтомобиль? — Сушеницкий вспомнил фотографии у Крушининой. — А что там возить? Стратегическое лекарство?
— Почему стратегическое? Обыкновенное, наркосодержащее. По инструкции положено. А в последнее время там обычно возят «жидкость Душицына».
Сушеницкий помассировал затылок. Затылок ответил острой болью — это не придало мозгам сообразительности.
— Я слышал об этой «жидкости». Но не все. Расскажи подробнее.
Фенхель безразлично повел головой и начал рассказывать — сразу, как будто только этого и ждал в последнее время:
— Мне говорили, старик изобрел ее случайно, из баловства. Был уже вечер, он устал и отдыха ради соединил вместе вытяжки из разных трав. У него имелась целая коллекция трав — Африка, Азия, Тибет, Белоруссия. Он много ездил, много собирал, ему присылали. Вот он и смешал все, что наличествовало на ту минуту. В результате к утру он получил уникальный состав, который и назвали «жидкостью Душицына». — Фенхель взмахнул рукой, словно с кем-то спорил. — Сделать-то он сделал. Но до сих пор никто толком не разобрался в свойствах этой «жидкости». Все знают, что она светло-коричневого цвета. С запахом жженой пробки. И очень концентрированная. И более ничего.