— В городе, наверное.
— А вы что, часто ездите?
— Да не, не очень. Только к киевскому поезду, в недельку раз. На фармзавод парочку раз в месяц. Да к рижскому самолету. Но это очень редко, когда заказчик приезжает. Правда, в последнее время они зачастили. К рижскому ездили и позавчера, и к утреннему рейсу. И вот сейчас. Торопятся они. Я слышал, закрываются.
Сушеницкий слушал внимательно, чуть покачивая головой в такт чужим словам. Когда мужчина замолчал, уточнил:
— Значит, Паша для рижского «жидкость» повез?
— Ага.
— А если он еще на загрузке?
— Ты, друг, наших порядков не знаешь. Мы сначала загружаемся в корпусе «Д». На складе. Там кузов опечатывают. Потом приезжаем сюда. Завгар проверяет пломбу, тогда отмечает путевку. Мы здесь забираем пассажира — и к проходной.
— Паша с Дедовником поехал?
— С черненьким?
Сушеницкий кивнул. Но мужчина отрицательно покачал головой:
— Не, это другой, старый.
— Так их же двое было.
— А молодой, говорили, прямо к самолету подойдет. Ну ничего, уже наездились. Мы со стариком выпили по рюмашечке за завершение братских коммерческих отношений.
— А что такое?
— Последняя партия в Ригу.
— Нуда, ты говорил, они там свернулись.
— Это мы свернулись.
— Почему?
— Нет сырья. Нет денег. Нечего возить. — Он весело взмахнул рукой. — Пойду в таксисты.
— Хорошая машина. — Сушеницкий еще раз оглядел фургончик. — Красивая. А телефон в ней есть?
— Нет.
— А дома?
— У Паши?
Сушеницкий снова кивнул.
— Та где там! Мне тоже когда-то обещали, а не провели. А теперь хоть пять штук ставь, хоть в туалете вешай, так «зеленые» не водятся.
— Плохо дело. Паша мне сегодня нужен.
— Так ты к нему домой заскочи. Еще успеешь. Это по дороге на аэродром. Там такой узкий проезд, не разминешься.
— «Труба», что ли?
— Нуда, «труба». Я думал, ты не знаешь.
— Кто ж «трубу» не знает. — Сушеницкий похлопал фургончик по боку.
На лицо мужчины выплыла, как масляное пятно, улыбка собственника:
— Понравилась?
— Угу.
— Покупай.
— Как разбогатею, обязательно. Где-то я вашу машину все-таки видел.
— В городе и видел.
— Нуда, в городе… — Сушеницкого не оставляло ощущение того, что в городе он вообще эти фургончики не встречал. И впервые увидел лишь на фотографиях у Крушининой. А может, так оно и было?
— В городе. Точно, в городе. — Мужчине были непонятны сомнения его собеседника. — Я же тебе говорю, в городе.
— Ну ладно, ладно. Пока.
Сушеницкий отправился в обратный путь и услышал, как сзади затарахтела по асфальту пустая пивная банка.
3
Отвар остыл. Как остывало дело об убитом Дедовнике.
Пришлось заново зажигать огонь. Но когда лекарство нагрелось, Сушеницкий понюхал его и решил, что так, наверное, не годится: оно уже отдавало старым болотом. Захватил кастрюльку, отнес в туалет и вылил содержимое в унитаз. Вернулся на кухню. За окном плыли дождевые облака. Сушеницкий смотрел на них и, постукивая кастрюлькой о ладонь, стал размышлять. Он пытался сложить вместе все те клочки, что у него собрались.
«Фургончики ездят по городу нечасто, их редко видят, а увидев, запоминают. Отследить их несложно. Но Жостеру этого мало. Он их фотографирует. И, если верить снимкам, которые оказались среди фотографий Крушининой, Жостер фотографирует только машины, идущие к рижскому самолету — либо утром, либо под вечер. Других снимков не было. Или они в другом месте?»
Сушеницкий открыл новую пачку эвкалипта, бросил несколько пучков в кастрюльку. Налил воды прямо из крана. Поставил на огонь.
«Фотографировали на протяжении последнего месяца — это хорошо видно по разным концертным афишам, попавшим в кадр. Готовились давно и основательно. Жостер хорошо знал порядки НИИ, он понимал, что взять целую машину с «жидкостью» на территории института ему не удастся. А если и удастся, то уйти неопознанным не получится. Даже сейчас, когда сняли все режимы секретности».
Сушеницкий помешал ложкой воду с травой — вода еще не нагрелась. Он закрыл крышку и снова отошел к окну. Облака все продолжали уходить на север.
«Если Жостер собрался заполучить «жидкость Душицына», значит, это он лазил по вечерам в кабинете старика. И он был на квартире у Паси. Тогда это он выбросил Дедовника? Сам Жостер утверждает, что был некто третий. Но кто может гарантировать, что Жостер говорит правду?»
Зазвонил телефон, особенно резко и раздражающе. Сушеницкий дернул головой, пытаясь, как от комара, избавиться от этого звука.
«Жостер дружил с Пашей Тминенко. Но тем не менее он фотографировал движение фургончиков. Зачем? Боялся упустить малейшие изменения в графике движения? Значит, с Пашей он не договорился. Не договорился он и с Дедовником. Следовательно, у Жостера остался один выход — взять «жидкость» силой».
Телефон продолжал трезвонить, надоедая. Сушеницкий с сожалением оторвался от наблюдения черно-синих облаков, побрел в прихожую и поднял трубку.
— Сушеницкий слушает.
В ухо ворвался звонкий голос:
— Димочка, что ты делаешь?
— Смотрю на тучи, Рута. И пытаюсь разобраться в одной каше. Но ничего не получается. Не хватает фактажа.
— Значит, я правильно делаю, что вызваниваю тебя уже полтора часа.
— Что-то нашлось?
— Наш новый фотограф, Димочка. Он оказался толковым парнем.
— Если это действительно так, Рута, познакомишь меня с ним. Я буду поить его до утра. Что он обнаружил?
— Он пошел фотографировать «Детский мир». Сделал несколько ракурсов снаружи. Потом, как ты и просил, попытался проникнуть на чердак. Но наткнулся на опломбированную дверь.
— Убийство? — выдохнул Сушеницкий.
— Да, Димочка. Позавчера там обнаружили труп одного из сотрудников. Он поднялся туда за бумагами, там у них что-то вроде архива. И долго не возвращался. За ним пошли и нашли с ножом в сердце. На пустых обувных коробках. Наш фотограф все это выяснил, носясь по этажам и опрашивая продавцов. Потом сделал несколько снимков чердачной двери, подходов к ней и всей лестницы. С него будет толк, Дима.
— Убитый сотрудник поднялся на чердак около десяти часов?
— Сразу после десяти, Димочка. Работники бухгалтерии сказали, что только-только открылся магазин.
— И он вначале был оглушен ударом кастета в правый висок?
— Димочка, ты меня обманываешь. Ты там уже побывал.
Узел в этом деле затягивался все туже, и Сушеницкий понимал, что распутывать его придется зубами. Он глубоко вздохнул:
— Нет, Рута, я побывал в другом месте. Просто этот способ убийства в нашем городе стал входить в моду.
— Но скажи честно, Димочка, мой звонок тебе помог?
— Помог. Я окончательно запутался.
— А я так надеялась, что моя информация тебе что-нибудь разъяснит.
— Обстоятельства, Рута, наращивают обороты. А я не в силах за ними угнаться. Что-то постоянно ускользает от меня.
— Может, тебе сделать перерыв и оглядеться? — И это тоже была Рута, она всегда жалела уставших. — Знаешь, как бывает? Отойдешь немного в сторону, и сразу все прояснится.
— Знаю, Рута. Но сейчас другой случай. Я чувствую, что нахожусь в середине. И если брошу, то потом вообще не разберусь.
Из редакции до Сушеницкого пробился стук каблучков, что-то произнес мужской баритон, явственно хлопнула дверь — и голос Руты стал сухим и чуть приглушенным. Именно таким, как она считала, он и должен быть при официальных разговорах.
— Рядом со мной стоит Анисов. Он услышал, что я тебя вызвонила, и подошел. У него к тебе разговор.
— Если ты передашь ему трубку, я отключусь.
— Димочка, не дури. Он говорит, что выгонит тебя ко всем чертям… и меня тоже…
— Поступай, как знаешь.
— …он уже рвет трубку…
— Извини, Рута, я отключаюсь.
Он положил трубку и отправился на кухню. Небо за окном стало иссиня-черным. Приятно запахло эвкалиптом.