— Травки нигде нет, — парень осклабился. — Но я отыскал вот это.
— Скоты! — Пася рванулась к деньгам, но Дуб успел схватить ее за предплечье и вывернул руку назад. — А-а-а! Скоты! Отпус-ти-и-и!
Дуб швырнул ее на стенку:
— Заткнись! — и ткнул кулаком в почку. Пася охнула и тихонько завыла. — Я тебя на первый раз прощаю. Фотоаппарат и деньги забираем в счет долга. Но если еще раз зажмешь товар, тебе будет плохо. Очень плохо. — Он повернулся к Сушеницкому: — А с тобой мы не виделись.
— Никогда в жизни, — охотно отозвался Сушеницкий.
Дуб осмотрелся, словно проверяя, ничего ли не забыл, и покинул квартиру — грозно и безразлично, будто линкор чужую бухту. Его двухметровый напарник последовал за ним, шаркая длинными ногами.
— Скоты! Вот скоты! — причитала Пася. — Последние деньги, забрали последние деньги… а фотоаппарат не мой… не мой, слышишь? — Она всхлипнула. Но Дуба уже не было, коридор опустел, дверь хлопнула, не принимая возражений.
Пася, вытирая слезы, оглядела Сушеницкого:
— А тебе чего надо? Думаешь, убила твоего дружка?
— Убил его другой человек. — Сушеницкий повел плечами, пробуя мышцы спины. — Как его зовут?
— Кого? Дуба?
— Не валяй дурака, — Сушеницкий болезненно скривился, терпеть все это уже не было сил. — Того, кто оставил тебе фотоаппарат.
— Никто мне не оставлял.
— Того, кто ушел от тебя с сеткой пустых бутылок.
— Кто-о-о?!
— Человек с бородавкой у большого пальца.
Он очень старался быть сдержанным, он уже не мог позволить себе роскошь ошибаться, а из нее, от страха, полезла обычная уличная торговка:
— Иди к черту. Я ничего не знаю.
— Слушай, девочка, если хочешь загреметь за хранение наркотиков, можешь мне не отвечать.
— А где наркотики? — Пася нервно растянула губы, показались кончики зубов, измазанные розовой помадой. — Где?
— У тебя наркотики.
— Где у меня?
— Здесь, в квартире. Главное, поискать как следует.
— Эти придурки тоже искали. Все перерыли и ничего не нашли.
— Эти придурки ничего не нашли, — согласился Сушеницкий. — На то они и придурки. А я найду.
Он устало протянул руку к настенному календарю и устало подмигнул:
— Есть один старый народный способ.
Пася переменилась в лице, дернулась всем телом.
— Ты куда, сволочь?
Сушеницкий перехватил ее руку, задержал и приподнял календарь. Под ним липкой лентой к стене были прикреплены две небольшие папироски.
— Вот они голубчики-поросята.
— Не трогай, гад.
— Но-но-но! — Отлепил папироски, взвесил на ладони: — Лет на восемь тянет.
— А ты докажи, что у меня взял.
— А я и доказывать не буду. Менты еще найдут. Им только зацепиться. А мне нужно всего лишь имя. Ну?
Пася помолчала, вздохнула — вздох получился грузный и тяжкий, — для нее круг замкнулся, вокруг были тупики с одним узеньким проходом, и она тихо произнесла, боясь, что и этот проход закроется:
— Алкалоид.
— Как? — не расслышал Сушеницкий.
— Алкалоид. Так он себя называет.
— Откуда ты его знаешь?
Ей не хотелось отвечать — это было видно по ее лицу, по ее напрягшимся мышцам и побелевшим губам. Она уступала судьбе и Сушеницкому:
— Жостер привел. Сказал, что Алкалоид будет у меня жить. Я была не против. Он хорошо платил. Тем более приходил редко. Но всегда без предупреждения.
— А сегодня утром он пришел с Дедовником?
— С тем парнем? — Она снова вздохнула, и уголки ее губ опустились еще ниже, разговор по-прежнему был для нее неприятен. — Нет, он пришел без никого. Принес фотоаппарат. Приказал спрятать. Потом заявился тот, второй. Я ушла в спальню. Они о чем-то беседовали на кухне. Потом меня позвал Алкалоид. Он был уже один.
— Ты не спросила, куда делся Дедовник?
— Тогда я подумала, что он ушел. А вообще, Алкалоид не переносит вопросов. Он просто сказал: «Дай мне сетку». Загрузил ее пустыми бутылками и выскочил как ошпаренный. А через минуту и ты влетел.
— Ты слышала шум? Драку?
— Когда?
— Когда они разговаривали на кухне.
— Я слу-ша-ла при-ем-ник. — Ответила по слогам, подчеркивая полную свою непричастность, отвернулась и объяснила: — Алкалоид не любит, когда я сижу тихо. Боится, чтобы я не подслушивала.
— А где он живет?
— Понятия не имею.
— А когда он обещал вернуться?
— Не интересовалась.
— А фотоаппарат?
— Приказал держать, не продавать. А эти козлы забрали. Он меня теперь убьет.
— Но где-то же его можно найти?
— Откуда я знаю?! — Пасино терпение лопнуло, как раздувшийся воздушный шарик. Из нее полетели слюна и злость. — Чего пристал?! Ты у Джидды спроси. Ее Алкалоид Жостеру подарил. Этой проститутке все известно!
Сушеницкий кивнул и быстро направился к выходу. Пася вытаращилась на него, не веря, что он уходит просто так. Но остановить его побоялась и только безнадежно крикнула:
— Травку верни!
Не оглядываясь, Сушеницкий взмахнул кистью, прощая этому дому все грехи:
— Бог вернет.
— Подонок! — определила Пася и сплюнула.
2
Его сюда не пускали. Но он вернулся.
Дверь отворилась сама — Сушеницкий лишь тронул ее рукой, и она мягко отошла в сторону. За ней открылся вид на сумрачную прихожую с потемневшими деревянными панелями, с пустым шкафом для верхней одежды и протертыми красно-синими дорожками. Из дома не доносилось ни звука, и это могло означать новые неприятности. На всякий случай Сушеницкий замешкался на крыльце, еще раз прислушался и огляделся: сад, посаженный некогда молодым Душицыным, был безлюден и безмолвен, а в лучах заходящего солнца казался особенно мрачным. Предвечерний ветер колыхнул черными ветками и пошевелил на садовых дорожках листьями. Снова настала тишина, как на самом краю света. Сушеницкий вздохнул поглубже и вступил в дом.
Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор — пыльный и загаженный. На стенах — пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом — сложенные стопками книги.
Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна — небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополам спинкой. Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы — белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.
Из-под одеяла выполз тихий голос:
— Это ты?
Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.
— Нет. — Помолчал и добавил: — Он погиб.
— Я так и знала. — В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.
— Его убил Алкалоид. — Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?
— Джидда, — позвал Сушеницкий.
Она продолжала молчать.
— Джидда, — настойчивее повторил Сушеницкий, — Джидда. — Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:
— Ты кто?
— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.
— Ты из милиции?
— Нет. Я ищу Алкалоида.
Она вздохнула:
— Ты его не найдешь.
— Почему?
— Его никто не может найти.
— Я найду.
Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили: