— Правильно подумала. Он назвал себя?
— Нет.
— Ладно, узнаем. — Он еще раз посмотрел туда, где за черным окном шли черные машины, бросая радужные разводы на редакционные стекла. — Вот видишь, я должен быть дома. И я в самом деле засыпаю на ходу. Так что не обижайся, Рута. Целую. Сушеницкий.
Он положил трубку, провел рукой по пустынному столу, стирая остатки пыли и прошедшего дня, и отправился домой, ни о чем более не вспоминая.
2
До дома оставалась сотня шагов. Неумолимо долгих.
Сушеницкий остановился, вздохнул, глядя на темнеющее небо, и повернул в «Бутербродную» — небольшую стеклянную пристройку к металлическому киоску. Внутри она была разгорожена на две части: слева — неуклюжая короткая стойка, витрина с цветными бутылками и черная дверь, а справа — узенькие проходы и высокие столы, белые, недлинные, почти квадратные. Стульев здесь не было. Посетителей — тоже. В какое-то мгновение Сушеницкому показалось, что обезлюдел весь город.
За стойкой, в бледно-желтом свете, курила молодая женщина с черными короткими волосами — Сушеницкий подумал, что их не остригали, а обрывали через каждые три дня. Она загасила сигарету в жестянке из-под лесных орешков и, прищурившись от дыма, спросила:
— Пить будешь?
— А что?
— Коньячок. Водочка. Пивко. Вино — поганое. Могу соорудить бутербродики с икрой. Или с колбаской. Хочешь, открою баночку шпрот? — Она кивнула куда-то позади себя. — А сыр — цвелой и невкусный.
— Давай пиво. Вон то. Одну бутылку. Без ничего.
Расплатившись мелочью, Сушеницкий выбрал себе столик, налил полстакана и выпил, бездумно глядя перед собой. Вкуса пива он не запомнил, налил еще, но пить не стал: что-то мешало сосредоточиться на глотательных движениях. За стеной затих город, машины неожиданно прекратили свое протяжное ворчание, их фары перестали заглядывать в окна — и здесь сделалось еще темней.
Поговорить было не с кем и не о чем. Не было возможности даже думать: тени, которые обступали Сушеницкого весь день и могли помочь, исчезли, растворились, унеся с собой все ответы.
Что-то шевельнулось в одном из углов — Сушеницкий почувствовал это спиной, оглянулся и в полутьме различил Горицветова. Глаза художника наполнились туманом, похожим на вечерний свет, а щеки подернулись румянцем. Он лениво двинул бровями, приглашая к себе.
Сушеницкий взял пиво, одноразовый стаканчик, невесомый, словно лист бумаги, и приблизился к Горицветову — по его столу были расставлены три тарелки с закуской, пустая рюмка и початая бутылка водки. Отдельно возлежала шляпа.
— Я давно тебя жду, — произнес Горицветов, закладывая в рот шпротину.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чем?
— О том самом. — Горицветов понизил голос: — Я уже знаю, что там произошло. Я интересовался.
Сушеницкий только сейчас вспомнил, что вся эта история началась с Горицветова. Спросил больше по привычке, чем из интереса:
— Что там произошло?
— Его убили.
— Убили? — Сушеницкий допил из стакана пиво и опять не почувствовал его вкуса. Он сплюнул на заляпанный пол. Горицветов с удивлением воззрился на Сушеницкого:
— А ты разве не знал? — Прижмурив один глаз и чуть поведя головой, он стал еще больше походить на орла.
Сушеницкий знал, но рассказывать все Горицветову не хотелось. Он покачал головой и снова налил себе пива.
— Его убили, — повторил Горицветов. — И во всем виновата Пася. Пассифлория.
— Откуда тебе известно?
— У меня свои источники. — Горицветов посмотрел через окно на дорогу, будто все его источники находились там. Проезжающие машины бросили на его лицо оранжевые пятна. — Он был ее любовником. Истинным любовником.
— Кто?
— Этот парень. Который выпал из окна. Они были знакомы уже много лет.
— Сколько «много»?
— Лет двадцать. — Горицветов, прожевывая, задумался, будто заново пересматривал уже некогда прочитанное. — Он был ее первым мужчиной. С ним она потеряла невинность. Это произошло на даче у его родителей. Стояло лето, жаркое и несносное. Они вместе ходили на реку. И полюбили друг друга раз и на всю жизнь. На всю жизнь.
Сушеницкий с любопытством глянул на художника:
— А потом?
— А потом их разнесло, словно ветром. Он учился на авиаконструктора. И случайно столкнулся с ней в троллейбусе. И понял, что по-прежнему любит ее.
— А она?
— А она торговала. Всем, чем можно. И даже собой. И никак не вспоминала его. Он ушел из ее жизни сразу после школы, и она думала, что навсегда. Но неожиданная встреча все вернула на старые круги. Вернула на круги.
— И он стал к ней приходить?
— Конечно. — Полузатухший огонь вдохновения озарил глаза Горицветова одиноким бликом. — Они уже не могли расстаться. Они каждую ночь были вместе. Вплоть до нынешнего утра. Ему нужно было уезжать. И он понял, что не сможет это сделать. И решил остаться здесь навсегда. На-всег-да.
Сушеницкий отодвинул безвкусное пиво, вздохнул и напомнил Горицветову:
— Парня отключили ударом кастета в висок. И после этого он уже не мог думать о любви. — Он забрал со стола фотоаппарат. — Я пойду, Валера. Меня ноги не держат.
— Подожди. — Обида пропитала голос Горицветова: — Ты считаешь, что я все выдумал?
— Кто это может знать до конца?
— Да, никто, — согласился художник. — Но вот та история… с дачей… с рекой… с любовью… она была, только очень-очень давно… давно…
— Я тебе верю.
— Она была. И я часто о ней вспоминаю. Сделал кучу набросков. Только никак не могу ухватить переливы — между зеленым и желтым, там, где сходятся песок, вода и два юных тела. Краски ускользают от меня. Ускользают.
— Тут я тебе ничем не могу помочь.
— Конечно, извини. Извини.
Горицветов приподнял бутылку, чтобы долить себе в рюмку, его длинные пальцы были крепки, как никогда, а Сушеницкий кивнул и вышел, насупившись, — он покинул «Бутербродную» в еще худшем настроении, чем вошел туда.
3
Мир изменялся на глазах. От серого к черному.
Солнце уже завалилось за дома, воздух стал быстро темнеть, и только в окнах, повернутых на запад, был еще заметен бордовый отсвет.
У входа в свой подъезд Сушеницкий увидел Гошу Чеснокова. Тот сидел, сгорбившись и облокотившись о собственные колени. Он глядел прямо перед собой, высматривал черные тени, о чем-то думал и, скорее всего, дожидался Сушеницкого. В уголку его рта дотлевал сигаретный бычок, красный кончик которого был похож на заходящее осеннее солнце.
Сушеницкий опустился рядом на скамейку.
— Я теперь знаю, почему Душицын покончил с собой. — И, расслабившись, навалился на решетчатую спинку.
— Это не новость. Его бросила молодая жена.
— Она его не бросала. — Сушеницкий вздохнул, впуская в себя прохладу. — Душицын попал в жизненный тупик. И не нашел силы из него выбраться.
— Какая теперь разница?
— Разница есть. История, начавшаяся с самоубийства Души-цына, еще не закончилась.
Чесноков заинтересовано повернулся к Сушеницкому, сигарета у него во рту стала совсем маленькая, и ее кончик грозил опалить рыжие усы. Сушеницкий подумал, что они потому и рыжие, что опаленные.
— Слышал, Гоша, что такое «жидкость Душицына»?
Чесноков слышал, но на всякий случай ответил нейтрально:
— Какое-то лекарство.
Сушеницкий кивнул:
— Но при определенной обработке эта «жидкость» становится наркотиком. Душицын тогда еще этого не знал.
— Не знал? — удивился Чесноков.
— Или пустил слух, что не знает, — согласился Сушеницкий. — Старик наверняка все проверил. Он изготовил несколько растворов и давал пробовать своим знакомым. Раствор с наркотическим действием достался его жене. Через два месяца она сделалась наркоманкой. Узнав, в чем он виноват, Душицын закрывается в гараже и запускает мотор своей «Волги».