— Красивая история, — безразлично отозвался Чесноков.
— Ты мне не веришь?
— А что я? — он чуть заметно пожал плечами. — Главное, чтобы читатели поверили.
— К чему ты клонишь? — У Сушеницкого тоже не было сил, чтобы спорить и возмущаться.
— Ни к чему. Будешь еще рассказывать?
— Буду. Тебе не все известно. И ты можешь сделать неправильные выводы.
Чесноков терпеливо промолчал — это подчеркнутое терпение легко угадывалось даже в темноте. Но Сушеницкий знал, что Гоша слушает, и продолжил:
— Жостер любил Джидду. Ради нее он пошел на преступление. Но Алкалоид его обманул…
— Кто? — вклинился в рассказ Чесноков.
— Алкалоид.
— Кто он?
— Это человек, который все организовал. Но Джидда мне сказала, что найти его невозможно.
— Ты уверен?
— Может, вам и удастся. Но от меня он уходил прямо из-под носа.
— Ты его видел когда-нибудь?
— Нет.
— Тогда почему ты решил, что всё это какой-то Алкалоид?
Сушеницкий удивленно посмотрел на Чеснокова, но в темнеющем пространстве не различил выражения его лица. И ответил нейтрально, как отвечают на звонки радиослушателей:
— Алкалоид встречается с Альбертом Дедовником на квартире у Паси. Потом Дедовника выбрасывают из окна. Пася это сделать не могла. Вы говорили с Пасей?
— Только один раз. При первом опросе жителей. — Чесноков сделал паузу, взвешивая, говорить сейчас или потом. Но «сейчас» перевесило. — Когда мы вышли на нее второй раз, она была уже мертва.
— Мертва? — Это слово выползло из Сушеницкого шепотом, будто испугавшись своего появления на свет.
— Мертва, — еще раз произнес Чесноков. — Соседи говорили, что последним из ее квартиры выходил ты. Тебя опознали по фотографии.
— А зачем им было давать мою фотографию?
— Ты там крутился с самого утра.
Сушеницкий почувствовал, как у него перехватило дыхание.
— Когда я уходил, она была жива.
— Мне бы тоже этого хотелось.
У Сушеницкого стянуло губы, словно их намазали гнилым лимоном. Ничего уже не хотелось, но он заставил себя говорить:
— Ее сначала оглушили кастетом?
— Угу.
— А потом убили ножом?
Чесноков кивнул, или Сушеницкий подумал, что Чесноков должен кивнуть.
— Это почерк Алкалоида. Это его работа. Так убили Жостера. И того человека в «Детском мире». И Дедовника перед смертью оглушили.
— Алкалоид слишком туманная личность, чтобы говорить о каком-то почерке, — монотонно, как на лекции по специальности, резюмировал Чесноков. — Эти убийства могут быть совершены разными людьми и при этом странным образом совпадать.
— Совпадать? — поразился Сушеницкий. — Ты теперь веришь в совпадения?
— Могут быть совершены и одним человеком, — проворчал, соглашаясь, Чесноков. — Но никто пока не гарантирует, что этого человека зовут Алкалоид.
— Он существует, — с усталым упрямством повторил Сушеницкий.
— В твоем воображении.
— Не морочь голову! — Сушеницкий сорвался на крик. — Не веришь мне, спроси у Джидды!
— Я так и знал, что ты на нее сошлешься.
— А на кого мне еще ссылаться? — возмутился Сушеницкий. — Жостер познакомил Джидду с Алкалоидом. Она с ним ела и пила за одним столом. И танцевала целый вечер.
— Джидда убита. — Он помолчал, давая время переварить услышанное. И лишь потом спросил: — Ты был у нее сегодня?
— Часа два назад.
— Все совпадает, — кивнул Чесноков. — Оставлял ей папиросы с травкой?
— Две штуки. Я забрал их у Паси.
— Отпечатки пальцев на двери Джидды и отпечатки на двери Паси одни и те же.
— А я и не отрицаю, что был и там, и там.
— Одну папиросу Джидда выкурила, — продолжал Чесноков, не слушая своего собеседника. — Потом ей показалось мало. И она вколола себе еще дозу наркотика. Судя по всему, это «пробка».
Чесноков выплюнул окурок, который все-таки обжег ему верхнюю губу.
— Паршивое дело, — сказал он зло: то ли о горячем окурке, то ли об окружающей жизни. — Джидда умерла от большой дозы наркотика. Но на пузырьке с остатками «жидкости» нет ее отпечатков пальцев. Там вообще нет никаких отпечатков. Кто-то в перчатках всадил в нее последний кубик.
Сушеницкий молчал, он понимал, что говорить о чем-либо сейчас глупо: Гоша не поверит ни одному его слову. И даже чистейшая правда будет выглядеть лишь жалкой попыткой оправдания.
— Пока еще ничего не ясно, — продолжал Чесноков. — Но обстоятельства складываются таким образом: ты первым оказываешься у трупа Дедовника и слушаешь, что он говорит перед смертью; ты расспрашиваешь в НИИФито о Паше Тминенко; с Бадьянычем ты отслеживаешь маршрут машины; тебя видят бегущим от фургона, где остаются три трупа; ценные лекарства вместе с тобой исчезают с места убийства; ты последним пребываешь в квартире Паси; Джидда мертва после твоего посещения.
— Ты многое успел, — недовольно буркнул Сушеницкий. — И думаешь, я сделал все это?
— Я пока указал факты.
— И сам не веришь?
— Я не могу понять причины. И кое-где встречается двусмысленность. — Чесноков вздохнул. — Если бы ты не упирался в этого Алкалоида…
— Но он существует.
— Вот я и говорю: если бы. — Чесноков поднялся. — У меня нет прямых доказательств, чтобы арестовать тебя. Но утром ты придешь ко мне. Я буду официально тебя допрашивать. Как свидетеля. И кто знает, чем все закончится. — Чесноков опять вздохнул. — Очень, очень паршивое у тебя положение.
Он отошел, потом оглянулся:
— До завтра.
Сушеницкий не ответил. Он сидел, ничего не понимая.
— И почисть, пожалуйста, куртку. — Чувствовалось, что аккуратному Чеснокову давно хотелось об этом сказать.
— Что? — наконец встрепенулся Сушеницкий.
— Куртку. Весь правый рукав у тебя в чем-то черном.
— Рукав… в черном… — Сушеницкий не мог понять, при чем здесь куртка. Уставился на свой рукав, как на привидение.
— Это ты, наверное, измазался о мусорные баки, — предположил Чесноков. — Там, где убили Жостера.
— Да, — согласился Сушеницкий, — мусорный бак… черный и грязный… — Но он по-прежнему не мог прийти в себя.
Чесноков посмотрел на странное лицо Сушеницкого, пытающегося установить какую-то связь с окружающим миром, пожал плечами и, шаркая подошвами ботинок, двинулся по темной улице.
Глава седьмая
1
Легкий сквознячок не отрывался от пола. Легкий, как порхающее лезвие.
Бадьяныч дежурил на пороге своей квартиры — в старом штопаном пуловере, в джинсах и тапочках. Переминаясь с ноги на ногу, он придерживал бедром дверь и дожидался, пока Сушеницкий поднимется по лестнице.
— К тебе днем Чесноков заходил, — объявил, как только Сушеницкий вступил на площадку. — Не застал. Мы с ним вдвоем чай пили. И беседовали. — Он многозначительно прицокнул языком. — Но я ему ничего не выдал.
— Я с ним тоже только что беседовал. Без чая. — Сушеницкий навалился спиной на собственную дверь, прикрыл глаза и произнес, тяжело отдавая слова: — Он меня окончательно и притопил.
— Кто притопил? Гоша? — Бадьяныч удивленно надул щеки. — Я его с таких знаю…
— Я его тоже с таких знаю. — Сушеницкий открыл глаза и ни за что не цепляющимся взором осмотрел подъезд. — Тут не Гоша, тут другая рука. Или обстоятельства. А я влетел, не оглядываясь, и где-то поворотик пропустил. Может такое быть?
— Вполне.
— Теперь что-то вертится вокруг меня. Вроде понятно было до сих пор, а с Гошей поговорил — и не хватает кусочков. Не вся картина.
— Бывает и похуже, — успокаивающе вставил Бадьяныч.
— Куда уж хуже? Когда через двенадцать часов меня очень даже просто могут арестовать за четыре убийства.
Бадьяныч пораженно глянул на Сушеницкого: