— Чтобы увидеть с помощью визуализатора невидимое, нужно его, невидимое, иметь. А соседний отдел оболочку-невидимку не сделал, и неизвестно, когда сделает. Нанотехнологии — дело тонкое. Точнее, нанотонкое.
Я снял тяжелый шлем, положил на пустующий стул.
— То есть ты сделал вольтметр, но источника напряжения нет, поэтому измерять нечего, так?
— Так.
— Тогда зачем вы в шлемах ездите? А, бензин бесплатный, государственный! Ты и на дачу приехал, чтобы экспериментировать? И семью привез… Работа в выходные — как, в двойном размере оплачивается? — веселился я. — Может, и на меня трудовое соглашение оформишь? Так уж и быть, похожу полчасика в шлеме, хоть он и тяжелый!
— А вдруг американцы уже летают над Москвой и областью, невидимые для глаз и радаров? — прервал меня Эдик. — Или еще кто…
— НЛО — это невидимые летающие объекты! — немедленно придумал я новое определение. — Пришельцы, пользуясь невидимостью, многие сотни лет наблюдают за нами, потому что человечество — результат их эксперимента! И этот эксперимент еще не закончен!
— Мужики, вы чего там разорались? — показалась из-за розовой стены Валентина. — Что, ужин пора готовить?
— Нет еще, — отмахнулся Эдик. — У нас философский диспут.
— Хорошо, что не политический, — хмыкнула Валентина. — А то бы вы точно передрались.
— Ты зря ехидничаешь, — снова начал крутить клок волос Вольный.
— Папа, что это? — спросил неслышно появившийся Вовочка.
— Шлем… Для виртуальных игр. Ты иди, иди. Дай нам с дядей Валерой поговорить.
Дождавшись, пока сын исчезнет с веранды, Эдик продолжил:
— Все-таки проект закрытый, не стоит детвору посвящать. Еще выменяет шлем на велосипед… У него сейчас период такой — всем со всеми меняется. Чейндж называется. Недавно реальный новый велосипед на виртуальный меч для сетевой компьютерной игры выменял. Ну, ему Валька и всыпала! Однако давай сменим тему. Пиво кончается, а ты про свои дела так ничего и не рассказал. Как дети?
— Бездельничают. Вредничают.
— Жена?
— Пилит.
— Значит, в семье все нормально. На работе?
— Мы недавно Дюймовочку доносили.
— Что сделали с Дюймовочкой? — не понял Эдик.
— Доносили. Девочка родилась ну очень недоношенной — на пятнадцатой неделе. Кесарево, разумеется. Рост семнадцать сантиметров, вес триста пятьдесят граммов, почти в десять раз меньше обычного. Мы ее четыре месяца выхаживали, практически донашивали, вместо матери, а вчера выписали. Это тебе не визуализатор испытывать… на даче.
— Рад за тебя… и за Дюймовочку.
— Я тоже — и за себя, что смог, и за Дюймовочку, что выжила. Но тенденция тревожная: недоношенных детей все больше. Скоро бабы нормально рожать вообще разучатся.
— Главное — чтобы мужики не разучились нормально…
Эдик оглянулся, и не напрасно: Вовочка снова маячил за зеленой решеткой веранды, увитой диким виноградом.
— Сын, ты зачем здесь?! Гуляй, гуляй! Рано тебе еще взрослые разговоры слушать.
— А что мужики должны нормально?
— Пиво пить. Топай, топай… А мы с тобой еще бутылочку… Хлопнула пробка.
— Мужики тоже скоро разучатся нормально… — Я не был уверен, что Вовочка отошел достаточно далеко, и последнее слово фразы проглотил вместе с очередным глотком пива. — Виагра, сиалис, левитра… что там еще? А ведь долговременные последствия не изучены. Неизвестно, к чему все это приведет.
— А к чему может?
— К тому же самому: недоношенных детей будет рождаться все больше.
— А вы будете вынашивать их совместно с матерями, а потом и вместо них.
— Есть теория, что человек — это зародыш обезьяны, получивший способность к половому размножению. Все особенности анатомии человека можно объяснить продлением ювенильной стадии развития и задержкой наступления зрелости.
Я сделал паузу, посмотрел сквозь стакан на кучевое облако.
Интересно, Вольный знает смысл термина «ювенильный»? Это ему за метаматериалы!
Эдик подумал, помолчал, отхлебнул пива.
Ладно. Продолжим ликбез.
— Отсюда — плоское лицо без развитых надбровных дуг, неравномерное распределение волосяного покрова, длительный и мучительный период прорезывания зубов. Человек — это недоношенная обезьяна.
— Ты научную статью цитируешь? — не выдержал Эдик.
— Ага. Моего приятеля, Жени Чорного, — не стал лукавить я. — А кем может стать зародыш человека, получивший способность размножаться?
— Половозрелым зародышем.
— Человечком с летающих тарелок. Они выглядят в точности как еще не выношенные дети. Месяце на пятом примерно.
— Дети не способны размножаться.
— Недоношенные обезьяны — смогли ведь? И потом, кто сказал, что и дальше люди будут размножаться естественным путем?
— Ну… Я бы не хотел отказываться.
— Это ты от секса не хотел бы отказываться. А бабы от родов — за милую душу! Уже сейчас некоторые предпочитают кесарево. А в будущем…
— Что?
— Вариантов много. Самый очевидный — зачатие в пробирке, вынашивание в колбе.
— Или клонирование.
— Клонирование для вида хомо сапиенс бесперспективно.
Развития не будет. А что не развивается, то деградирует. Ты думаешь, почему динозавры вымерли? Клонироваться начали!
— Так что, секса не будет? — погрустнел Эдик.
— Будет. Много. Виртуального. Секс — отдельно, размножение — отдельно. А в общем… Думаю, у человечества нет будущего.
— Почему?
В саду что-то упало — глухо, тяжело, словно Кинг-Конг сорвался с небоскреба. Пиво в стакане Вольного, стоявшем на столе, качнулось, а в моем и вовсе чуть не расплескалось — я вскочил раньше, чем поставил стакан на стол.
— Ой, мужики… — пискнула из-за кустов Валентина.
Мы выскочили на дорожку, прорезавшую розовую стену — Вольный первым, потому что сидел ближе, я — вторым. Сделали по три шага — и остановились.
Точнее, остановился Эдик, а я врезался в его широкую спину.
И тоже остолбенел.
На краю семилетнего газона, гордости Валентины и предмете насмешек соседей, лежала летающая тарелка. Именно лежала — косо, неуклюже, словно человек, которому сделали подножку. Диаметр ее был метра четыре, не больше, высота — меньше двух. Цвет тарелки все время менялся — от серебристого, через все цвета радуги, до иссиня-черного и обратно, причем пятнами, словно тарелка была одета в камуфлу с динамически изменяющимся рисунком.
Первой опомнилась Валентина, опрометью бросилась к сыну, стоявшему метрах в пяти от тарелки и ближе к нам, чем к матери. На голове Вовочки был шлем, в руках — рогатка.
— Ты как, цел? — волновалась Валентина, ощупывая сына, словно привередливая хозяйка — курицу на базаре.
Вовочка снял шлем, обернулся.
— Я не хотел… Думал, это компьютерная игра такая… — объяснил он отцу, вырываясь из объятий матери. И то сказать — десять лет, почти взрослый мужчина. Женщины вечно нас недооценивают.
— Чего ты не хотел? — обрел дар речи Эдик.
— Сбивать тарелку пришельцев.
— Как ты ее сбил?! — задал Эдик неожиданный вопрос — последний из тех, какие нужно было прояснять в данном случае. Но Вовочка юмора ситуации не оценил и чистосердечно признался:
— Из рогатки.
— Я же ее у тебя отобрал!
— Мне Мишка новую сделал…
Вовочка всхлипнул, предчувствуя неминуемое наказание, и я понял: все-таки он еще ребенок.
Вольный достал мобильник, начал нервно тыкать в кнопки.
— Что ты делаешь? — не понял я.
— Звоню.
— Куда?
— Еще не знаю… В милицию, наверное…
Эдик отключил мобильник и начал крутить любимый клок волос.
— Ты уверен, что это не галлюцинация… массовая? — решил я озадачить его еще больше.
Тарелка не подавала никаких признаков жизни, но и не исчезала.
Так галлюцинация или нет? Нужно бы подойти, потрогать, но как-то неловко.
Точнее — боязно.
— Я теперь уже ни в чем не уверен. Может, и в самом деле нужно не в ментовку звонить, а в психушку?