Надо бы переодеться в гражданское, но для этого придется вернуться в спецквартиру, а Севастьян спешил. Отъехав на три квартала от обменного пункта, он притормозил возле мусорного бака и взял «дипломат», все это время лежавший на его коленях. Спрятал его под сиденье, открыл бардачок. Поколебавшись, все же решил пока не выбрасывать пистолет. В мусорный бак отправилась только пластиковая коробочка с контактными линзами-«хамелеонами».
Севастьян посидел несколько минут, медленно и глубоко дыша, потом поехал к окружной дороге, от которой было уже недалеко до аэропорта. Электродвигатель работал тихо, подполковник услышал шум впереди прежде, чем увидел людей. Крутанул верньер на приборной доске, подавая на мотор максимальное напряжение, решив, что проскочит.
Впереди был поворот, и в тот момент, когда набравшая ход машина преодолела его, мелкий моросящий дождь сменился ливнем. Струи тут же залили лобовое стекло, сама собой включилась электрочистка. Зеленые искры катились от разрядной полоски вниз по стеклу, испаряя влагу. Севастьян дернулся и навалился на руль, увидев впереди фанерные щиты с трезубцами, баррикаду из скамеек и лотков, перевернутые киоски… и толпу людей. Зашипели шины, машина вильнула — влево, вправо; с хрустом что-то полетело из-под колес. Прямо перед собой подполковник заметил женщину в комбинезоне и мужика в длинном брезентовом дождевике, с мегафоном в руках. Электромобиль сшиб его, пошел юзом, почти развернулся, задом въехал в баррикаду и встал. Что-то сломалось от удара: очистка все еще работала, но теперь искры, жужжа, яростно скакали по стеклу. Люди, раньше слушавшие речь мужчины с мегафоном, замерли в растерянности. Севастьян повернул верньер, но двигатель молчал. Глядя на лица вокруг машины, он быстро достал «дипломат» из-под сиденья и протянул руку к дверце. Озарив салон голубой вспышкой, электрочистка отключилась.
Дождь сразу же залил стекло, и теперь в мутных разводах ничего не было видно. Снаружи тишина, только шелест дождя. Очень тихо — у Севастьяна задергалась щека.
Дверца распахнулась, сразу несколько рук протянулись к нему. Подполковник заорал, отталкивая их, но его за волосы вытащили наружу. Он нагнулся, одной рукой прикрывая голову и яростно размахивая «дипломатом». Женский крик:
— Он же в форме!
Севастьян вырвался, побежал, его ударили по ногам, он упал, рассадив лицо об асфальт. Ручка «дипломата» выскользнула из пальцев. Пинки по голове, по ребрам. Лежа лицом вниз, Севастьян просунул руку под китель и выдернул пистолет из наплечной кобуры.
— Предатели! Вояки! — визжала женщина. — Иуды!
Его приподняли и тут же бросили. Он все же сумел повернуться и не увидел неба, только дождь, мокрые плечи, головы и лица мужчин, женщин, подростков — словно одно страхолюдное, бесполое рыло толпы. Женщина, визжа, пыталась наступить ему на голову. Подняв пистолет, Севастьян зажмурился и начал стрелять. И успел выстрелить три раза.
Александр ГОЛИКОВ
ЦЕНА ЭМОЦИЙ
В один из тихих погожих вечеров, когда особенно чувствовался аромат расцветающей чуинхи, а в потемневшем безоблачном небе уже замерцали первые звезды, из невзрачного домишка, что стоял на отшибе Волнер-стрит, вышел мужчина средних лет, среднего роста, в потертых джинсах, стоптанных ботинках, в шляпе с засаленными полями и линялой рубашке с засученными рукавами.
Мужчину звали Лев, но он давно уже откликался на невыразительное Лёва, махнув на сие рукой, — Лёва так Лёва. Ну не вышло из него Льва Сергеевича, что ж поделаешь. Не заслужил, так и остался Лёвой. Бывший космолет-чик-механик, потом бывший каторжник, ну а сейчас… Сейчас, по-большому, никто.
Закрыв расшатанную калитку на веревочку (шпингалет давно проржавел и куда-то делся), Лёва отправился вдоль улицы, держа путь на Мейдан-стрит. Бросив мимолетный взгляд на небо, вдруг поймал себя на мысли, что уж слишком часто в последнее время думает он о космосе, недоступном с некоторых пор. Он нахмурился, оставил небо в покое и вернулся на землю. Надо было подумать о более прозаических, нежели звезды, вещах; проще говоря, надо было решить, как жить дальше, вернее, на что. Все, как обычно, упиралось в деньги, с которыми у Лёвы сложились, прямо скажем, непростые отношения. Никак он не мог понять, как это они умудряются так быстро исчезать из карманов. Вчера, например, имелась у него вполне приличная сумма, потому что удалось-таки наконец сбагрить универсальный зукрийский дегустатор, найденный им еще во времена первых Походов на Свалку и оставшийся с тех самых пор доживать свой век у него в сарае, благозвучно окрещенном Лёвой Отстойником. А уже сегодня от этих денег остался шиш да маленько, только-только чтобы посидеть у Марка в баре, заплатив, естественно, за вход и заказав в баре самый минимум. А на что потратился? Смех! Купил носки (старые совсем прохудились), универсальный ключ-отвертку да несколько банок консервов у бакалейщика Грега. Хоть снова на Свалку, но Завоз будет только завтра поутру, а с ним и конкуренты, и бродячие псы, и вонь, и местные докучливые насекомые. Или в Отстойнике пошвыряться? Есть там парочка вещей, до которых никак руки не доходят.
Вообще, и Поход, и Свалку, и Завоз, и Отстойник, и многое другое, что связывало его с нынешней деятельностью, Лёва про себя величал не иначе как с большой буквы; это после того, как и Поход, и Поиск, и Сбыт более-менее пригодных и не слишком-то изношенных вещей приобрели для него определенный смысл и хоть какую-то цель в жизни, когда решаешь, что можно приспособить к делу, а что, увы, уже никак, что возможно починить или отремонтировать, а что, к сожалению, надо просто выкинуть — ведь в бытность свою ходил он третьим механиком на межпланетниках в своем Аргунском секторе, и руки у него, как приговаривал бригадир, росли откуда надо, потому что с техникой Лёва был на «ты». Вот и пригодилось знание предмета. Разве мог он когда-нибудь подумать или представить, что станет со временем обыкновенным старьевщиком, никчемным, в общем-то, человечком, зарабатывающим на жизнь тем, что продаст со Свалки? Но самое страшное (и Лёва, как никто другой, это осознавал в полной мере) — его затянул со временем сам процесс собирательства: ведь любое дело, которому отдаешься весь, без остатка, даже такое, на первый взгляд, неблагодарное и непотребное, подсознательно затягивает, более того, постепенно растворяет в себе без остатка. И одному Богу известно, во что бы он вскоре превратился, не будь у него одной отдушины — это вечерний просмотр шоу-денс у Марка в баре-клубе, самое прекрасное зрелище, какое он только видел в жизни. Да он и жил-то, собственно, теперь лишь для этого, все остальное его интересовало постольку-поскольку.
Лёва вздохнул и опять посмотрел на небо. Звезды только-только выплескивались на небо и, как всегда, будоражили душу и завораживали взгляд. Что у него в этой жизни, по-большому, осталось-то? Эти звезды да еще те самые танцы с кассет, что Марк демонстрировал в своем баре-клубе. Невероятное зрелище, непостижимое. Бально-спортивные танцы, искусство с далекой Земли, необъяснимым, удивительнейшим образом получившие распространение и сумасшедшую популярность здесь, на окраинных секторах.
Почему и как это случилось, пусть задумываются социологи, это их хлеб, для остальных то был просто свершившийся факт, данность, чудачество и очередной непредсказуемый зигзаг изменчивой моды, когда обычные, доступные развлечения уже как-то не прельщали, больше того, надоели до такой степени, что человеку прямо-таки позарез требовалось что-то новенькое, неординарное и доселе невиданное и нестандартное. А спрос, как известно, всегда рождает предложения, пусть даже такие в высшей степени эксклюзивные. И, как ни странно, они пришлись ко двору: вы хотели чего-то необычного, невероятного, ласкающего взор как эстета, так и простого обывателя, и в то же время дающего обоим истинное наслаждение при виде того, что может сотворить хрупкое человеческое тело, отданное во власть музыки и движения? Пожалуйста! Вот вам бально-спортивные танцы, полузабытое искусство с Земли, наслаждайтесь!