Лёве отчего-то взгрустнулось. Переминая шляпу в непослушных пальцах, он отвел взгляд от насыщающегося толстяка, оглядел зал дальше, машинально поворачиваясь вместе с табуретом. Кого он высматривал, Лёва вразумительно бы и не ответил. Наверное, таких же чудаков.
Столики в зале были разные, чтобы угодить любой компании. В одной такой сидел некто Гулявских, которого Лёва наглядно знал. Антиквар средней руки, предприимчивый делец и, в общем-то, неплохой человек, когда бывал в настроении. Раза два Лёва относил ему кое-что — это когда наткнулся в самом дальнем углу Свалки на вещи местных аборигенов, выкинутые кем-то неразборчивым. Пойти поздороваться и перехватить несколько бэксов? Тот иногда выручал. Опять же, когда в настроении. Лёва сполз было с табурета, но чья-то цепкая пятерня поймала его плечо. Он испуганно оглянулся.
Это был Марк собственной персоной. Как обычно, в своей боцманской униформе с позолоченными пуговицами и воротником-стойкой; волосы ежиком, пушистые усы, внушительный подбородок с ямочкой и высокий лоб античного мыслителя. На среднем пальце правой руки массивный матово-черный перстень с конусообразным возвышением — спир, оружие ближнего боя десантников-бейберов. В центре возвышения мерцал алым огонек. Это был кончик плазменной спирали, упрятанной в магнитной камере-ловушке, миниатюрный образец которой и выполнял увесистый перстень. Марк иногда использовал спир как обыкновенную зажигалку.
— О, ты-то мне и нужен!
При виде Марка Лёва всегда робел, потому что тот олицетворял для него все начальство мира.
— З-зачем?
— Можешь раздобыть там… э-э-э… у себя кухонный конфигуратор, но желательно старый, первого или второго поколения, у них ручная настройка. Ну что, сделаешь? За ценой не постою.
Лёва даже расправил плечи: вот ради таких моментов и стоило жить на этом свете. Жить, а не прозябать, — в тебе все-таки нуждаются, ты кому-то нужен. И это было, черт возьми, и здорово, и приятно одновременно.
— Я, конечно, постараюсь, Марк… Но, сам понимаешь, поручение трудное.
— Да уж постарайся!.. Выпьешь чего-нибудь?
Лёва тут же скис. Выпить он был совсем не прочь, да вот только денег на подобное удовольствие практически не осталось.
— Попозже, — выкрутился он из неловкого положения и тут же задал мучивший его вопрос: — А кто сегодня танцует, кто в программе?
Бывший боцман расплылся в улыбке, даже усы встопорщились, как у кота при виде полной миски сметаны.
— Сюрприз, сегодня новая кассета, и стоит, между прочим, кучу денег.
У Лёвы замерло сердце. Новая м-кассета! Сегодня явно неплохой день. Он посмотрел на пустую площадку в самом центре зала, где сейчас топтались три-четыре парочки, потом перевел взгляд наверх, на вогнутую чашу голографа, впаянную в потолок, выложенный шестиугольными зеркальными плитками. Тут же сладко заныло сердце, а голове стало жарко от прилившей крови, и было отчего — через каких-то полчаса оптический фокус голографа спроецирует объемное изображение танцевальной пары, в обиходе именуемое «динго», так называемое динамическое голографирование, и Лёва тут же забудет обо всем, всецело наслаждаясь самым прекрасным зрелищем, какое он только видел в своей жизни…
Капсула-инвектор вошла в атмосферу планеты, заключенная в собственное стасис-поле, чтобы избежать трения и как можно меньше воздействовать на местную структурную составляющую, а также чтобы не терять скорость — слишком ценный груз на борту и слишком мало времени у эмосо-ба для выполнения своей миссии; инородное тело, каковым и являлся в данное мгновение игла-разведчик здесь, в чужой вселенной, со временем местный континуум отринет, как соринку из глаза (так бы сказал человек), и поэтому большая часть энергии уходила на поддержание стабильности и ста-туса-кво в этом самом континууме, чужом и непредсказуемо опасном. И все равно, пространство волновалось, «дергалось»; адаптеры гасили, как могли, всевозможные искривления, разбегающиеся от иглы-разведчика, как волны от брошенного в пруд камня; давление на чужую метрику неумолимо возрастало, мозг даже просчитал вероятные последствия, и они оказались далеко не утешительны — в любом случае все заканчивалось глобальной сверткой пространства и времени, а в итоге — глобальным коллапсом. Возможно, даже в галактическом масштабе. Еще мозг вычислил (просто анализируя и рассчитывая), через какое время это произойдет: час с небольшим по местному времени. Только-только раскрыться эмособу, если, конечно, позволят обстоятельства. Предпосылки были. Но не более. Пока.
Эмособ, зависший в центре капсулы-инвектора, все эти данные, естественно, имел, но внимание на них обращал постольку-поскольку — у него были совершенно иные задачи: он подготавливал внешние эморецепторы (человек сказал бы — массировал пальцы перед тонкой и сложной работой), не трогая пока самую главную и ценную часть своего организма — эмовекторы, обладающие чудовищной операбельностью и колоссальной чувствительностью, ибо как только мозг капсулы-инвектора (один из сегментов мозга иглы-разведчика) определит подходящее место и достойный внимания объект, эмособ тут же начнет отсчет времени и задействует свою доминантную, женскую эмоорганику и составляющую. Вот тогда-то и начнется основная его деятельность. По крайней мере, эмособ очень на это надеялся. А иначе — все напрасно!..
Лёва все же наскреб на легкий коктейль и, потягивая кисловатый напиток, совсем извелся от нетерпения. Сегодня, как сказал Марк, он покажет Итена с Вионой. Он о них слышал, но еще ни разу не видел и поэтому справедливо полагал, что ждет его нечто совсем уж необычное и фантастическое.
А в клубе тем временем бурлила своя жизнь, и до переживаний Лёвы тут никому не было ровным счетом никакого дела; лавируя между столиками, сновали вездесущие официанты, разнося выпивку и закуску на круглых щитах подносов; люди разговаривали, смеялись, курили, пили, закусывали — словом, отдыхали и расслаблялись, как могли и умели. А Лёва наблюдал за всем этим и предавался невеселым размышлениям.
Еще со времен Древнего Рима народ вывел для себя нехитрую жизненную философию — хлеба и зрелищ! И все, больше нам ничего не надо. Самое интересное: практически без изменений эта немудреная жизненная позиция сохранилась и до эпохи межзвездных перелетов, когда думаешь, как набить свое брюхо чем повкусней, а потом как следует поразвлечься, это брюхо поглаживая. Правда, со временем зрелища стали поразнообразнее и подоступнее; это, конечно, не бои гладиаторов или та же коррида, но ведь экспрессии и накала в этом шоу-денс нисколько не меньше. Если не больше! Может, в этом-то все и дело, а?..
А вообще, массовая популярность — штука абсолютно непредсказуемая, сегодня — одно, завтра — другое. Но в данном случае можно было только порадоваться вкусу обывателя и его предрасположенности именно к такому действу, ибо оно того стоило.
Лёва допил из стакана и отставил его в сторону. Ну когда же, наконец, закончится это беспрерывное мельтешение и суетная возня вокруг и начнется то, ради чего, собственно, он и пришел сюда, ради чего экономил на всем и ради чего ловил на себе косые, насмешливые взгляды того же официанта, который, например, проходя мимо, умудрился вскользь брошенным прищуром выразить полное неудовольствие непрезентабельным видом клиента, мгновенно срисовав Лёву от макушки до старых штиблет на ногах? Лёва привычно стерпел, такие мелочи его давно уже не трогали. Он снова посмотрел в центр зала, где сейчас топтались и переминались на месте три-четыре парочки; женщины полуобнимали партнеров, и все как одна изображали дежурные неискренние улыбки. Кажется, чувствовали они себя не совсем в своей тарелке — в зале преобладали мужчины, и дамы частенько ловили на себе оценивающие взгляды. Но все было в пределах дозволенного. Как Марк ухитрялся поддерживать в своем заведении почти образцовый порядок, оставалось лишь догадываться. Что ж, боцман — он и на «гражданке» боцман, это уже в крови, навсегда.