Толстяк расправился с горшочками и теперь наседал на десерт, ловко орудуя ложкой, запихивая в пасть то ли пудинг, то ли запеканку. Вообще-то, толстяком его можно было назвать с натяжкой, скорее грузным, с оплывшей фигурой мужчиной, который просто любил вкусно поесть и которому заказать из ресторана внизу пару фирменных блюд вполне по карману. А то, что он так неряшливо их при этом поглощает, закатывая глаза и причмокивая от удовольствия, так то никого не касалось. Одно было непонятно Лёве: зачем набивать свой желудок именно здесь? Или действительно, после «хлеба» тому же толстяку так захотелось зрелищ, что он решил, не мудрствуя лукаво, совместить полезное с приятным прямо тут, не сходя с места? Непостижимы иногда человеческая логика и его природа, поэтому человек, наверное, и является вершиной эволюции. Другой вопрос, что это за эволюция, если у нее такая вот вершина…
В центре все так же топтались. Лёва смотрел и кривился: разве это танцы? Так, потуги какие-то, суррогат, пародия.
А он любил танцы, ему нравилось, позабыв обо всем, следить за уверенными, исполненными чарующей грации и внутренней силы движениями танцоров. Он не знал значения слова «хореография», но догадывался, что такие утонченные, изумительные по красоте и восхитительные по исполнению танцевальные па и элементы не сотворишь просто так, на пустом месте, из ничего, без изнурительных тренировок и бесконечных повторов одного и того же бессчетное количество раз; он мог только догадываться, какой титанический труд скрывался под непринужденной легкостью и изяществом танцующих мужчины и женщины, когда эта легкость и изящество скользили в каждом движении, завораживая и заставляя цепенеть, и в результате Лёва мысленно был рядом с ними, погружаясь в танец, как в волшебный, чудесный сон, растворяясь в нем без остатка, повторяя про себя каждое отточенное движение, восторгаясь при этом и точно пребывая в экстазе от вдохновенной игры тел, а после окончания программы и сам был мокрым от пота и внутренне выжатым, не хуже лимона, — ведь он искренне сопереживал, как бы мысленно находился рядом, соучаствовал и почти всегда, когда душевный подъем достигал своего высшего накала, кульминации, апогея, высшей точки, а растворение становилось практически абсолютным, он мог с пугающей его легкостью, но от которой так сладко замирало сердце, полностью и всецело отождествить себя с танцующей парой, с закрытыми глазами в точности повторить и воспроизвести все их движения, от начала и до самого конца. С бешено колотящимся сердцем.
Только вот наяву не дано ему было ничего подобного: у Лёвы напрочь отсутствовали и музыкальный слух, и чувство ритма. И хотя он давно понял, что с ним что-то не так, что в организме у него какой-то разлад, сбой, но в голове его, как фон, постоянно звучала музыка, а тело — непослушное, скованное, будто чужое, незримо переносясь туда, в центр зала, в круг света, где скользила и преломлялась в танце великолепная пара, — это тело волшебным образом вдруг обретало и удивительную легкость, и гибкость, и свободу, и раскрепощение. В такие моменты душа его пела и, ликуя, уносилась далеко-далеко, на самый краешек вселенной. В такие мгновения он забывал обо всем на свете: не было старьевщика Лёвы, неудачника и никчемного человека, а было слияние с прекрасным, восхождение к самым вершинам искусства, затмевающего этот убогий, хрупкий и ненадежный мир.
Но вот в реальности Лёва боялся даже близко подойти к центру зала, и вот почему бар-клуб Марка стал для него своеобразной отдушиной, а в какой-то степени и смыслом жизни. Забившись в самый дальний уголок, он в мыслях совершал то, что не в состоянии был сделать наяву. Только, к сожалению, случалось это не так уж и часто. По банальной и для него лично весьма уважительной причине: у него просто не всегда имелись деньги.
Но сегодня он был здесь, и теперь, весь в предвкушении, с нетерпением дожидался того момента, когда Марк активирует голограф, разговоры, шум, звяканье посуды постепенно сойдут на нет и начнется наконец вечерняя танцпрограмма, единственная и неповторимая в своем роде. Бывший боцман, которому медведь тоже на ухо наступил, как и Лёва, обожал бально-спортивные танцы, считая их по праву высшим показателем того, что слабый человек может сотворить со своей пластикой и грацией, каких высот и вершин при этом достичь, оставаясь всего лишь в хрупкой и ненадежной человеческой оболочке.
Публика, надо отдать ей должное, во многом разделяла эти мнения, и так же восторгалась, так же завороженно смотрела и так же зачарованно следила за каждым выверенным движением, но хватало ее пока, в основном, на первую часть. Марк прекрасно отдавал себе отчет, что занимать танцпрограммой весь вечер — все же непозволительная роскошь, популярность бальных танцев еще не та, и одной духовной пищей сыт не будешь, надо думать и о бизнесе тоже. Поэтому обычных зрителей, которые приходили лишь посмотреть кассету и ничего при этом не заказывали, он не жаловал, даже таких, как Лёва, которых считал, в общем-то, завсегдатаями. И, к его чести, именно таких. Но душа отчего-то требовала иного. Как и у Лёвы.
В нижних слоях атмосферы капсула без особых усилий остановила свое безудержное падение, чтобы при помощи многочисленных датчиков-инвекторов и сенсоров слежения осторожно войти в специфическое эмоциональное поле планеты. А для находящегося внутри эмособа, который уже практически раскрылся для восприятия этого поля и настроился на выполнение своей миссии, оно было единственно возможным условием существования — как воздух, которым дышали существа, населяющие эту планету. Именно люди, даже не подозревая об этом, обладали тем, что было так жизненно важно для эмособа.
Сегодня показывали что-то совсем уж сногсшибательное, зажигающее и воспламеняющее с первого взгляда, с первого мгновения. «Искрометное», откуда-то из анналов памяти всплыло красивое и певучее слово. Именно такими они и были, эти танцы — разлетающиеся искры от трепещущих языков пламени, где самим огнем являлась музыка.
Пара выступала около часа, и весь этот час Лёва просидел у стойки ни жив ни мертв, боясь пошевелиться, до мурашек по коже, не дыша и не до конца понимая, где он находится и что за силуэты и расплывчатые фигуры в полумраке вокруг, да это его и мало трогало. Он не сводил напряженного, горящего взгляда с танцплощадки в центре клуба, где солировали Итен с Вионой, не мужчина и женщина, а нечто большее, спаянное в единое неделимое целое, имя которому — вдохновение; творили чудеса пластики и невообразимое для простых смертных движение, завораживающее своей отточенностью и грацией, композицией и скрупулезной шлифовкой сверкающего бесценного бриллианта под названием «танец-жизнь».
И когда Марк выключил голограф и убрал кассету, Лёва некоторое время сидел, оглушенный и потрясенный до глубины души только что увиденным. Итен с Вионой, эти мастера, эти профессионалы в истинном смысле слова, эти, ни больше ни меньше, кудесники танца, в проекции голографа предстали как живые — красивые, яркие, уверенные, разящие движениями, как рапирой, и раскрепощенные той внутренней свободой и силой, обладающие той бьющей через край внутренней энергией, которые достигаются и даются лишь благодаря невидимому глазом, изнуряющему, изматывающему труду где-то там, за кулисами…
В эмоциональном поле было множество примесей: на него, в первую очередь, накладывалось информационное поле, эмособу сейчас не нужное; энергетическое поле слегка пощипывало внешние рецепторы; было что-то еще, исходившее от инфраструктуры и образующее общий загруженный, беспрерывно пульсирующий, «дергающийся» и неразборчивый фон, исследовать который не было ни времени, ни смысла, ни особой необходимости.