А потом я услышал знакомый гул, подобный шуму моря, и, неприятно удивившись этому, ускорил шаг. Гул распался на мужские и женские сладострастные стоны, потом к ним примешался какой-то стрекот. За углом стало светлее, белые отблески легли на стены, потом стены вновь расступились. Здесь половая деятельность кипела с прежней интенсивностью, но появились тяжелые будуарные драпировки, лубочные статуи чуть ли не всех местных божков, кое-где мелькали национальные одеяния. Все это освещалось десятком мощных юпитеров и снималось на несколько камер, а в углах зала стояли столы, к которым тянулись очереди: подписать контракт и получить деньги. Успокоившись, я улыбнулся и свернул в боковой ход.
Винтовая лестница увела меня в глубину, в небольшой округлый зал, освещенный густым мерцанием углей. Здесь, на усыпанном осколками барельефов полу, сидел угрюмый Ганеша. Я остановился перед ним, сложив руки на груди. Через секунду он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми глазами и вновь уткнулся в пол.
— Ты хоть понимаешь, что натворил? — наконец тихо спросил он.
Я с интересом молчал.
— Да, вы — побеги ветви Пта, но вы отстранены от людей. Вы не властвуете над душами, не работаете с этой мощнейшей созидающей силой. Религии, которые вы поставили вместо себя, слишком унитарны, умозрительны и индивидуальны. Самокопание… Повод для споров о нравственности. Вы не сможете заменить нас. — Он вновь устало посмотрел на меня: — Зачем?..
— Где Мара? — прервал я его.
Он тяжело покачал головой:
— Ее нет здесь. И уже давно не было.
Что-то оборвалось в моей груди, сердце замерло и долго-долго отказывалось биться. Значит, все зря? Предательство Анубиса? Вызов Осирису?
— Ты лжешь, — прохрипел я сквозь зубы. Но уже поверил ему.
Ганеша вновь медленно покачал головой и злорадно ухмыльнулся:
— Не было, египтянин.
— Ты мне… дал понять… — мой голос не слушался меня, — что она… тут.
Ганеша пожал плечами:
— Да, — тяжело промолвил он. — Мой грех. Сначала я не понял тебя, решил, что ты говоришь про нашего Мару. Но потом разобрался, что речь идет о суккубе. Но не опроверг тебя. Захотелось поиздеваться. Мой грех в крушении моего пантеона. Но он в сотни раз меньше твоего.
— Со своими грехами разберусь сам, — отрезал я. Я не мог ошибиться!
Словно поняв мои мысли, Ганеша сказал:
— Подумай, кто тебя навел?
Я фыркнул: глупости.
— Это был человек.
Человек не мог перехитрить меня. Он рассказывал то, что действительно видел. Слишком навязчиво видел. Я замер на вдохе.
Хеймдаль.
Ганеша с оскорбительным хохотом заметил:
— Глупый Осел, тебя опять обманули…
Я резко развернулся, раздвинул потолок и быстро зашагал сквозь камни и выше — в небо.
Человек говорил о том, что видел, но не только Лилит умеет проникать в сны.
Зачем?
Чтобы прикрыться мной. Отвести взгляд Осириса, как я поступил с Анубисом. Выиграть время.
Чего они хотят?
Свалить Пта.
Индуистский пантеон низвергнут. В отличие от нас, механистичных материальщиков, покровителей ПРОЯВЛЕНИЙ жизни, они занимались духовностью и в отрыве от людей существовать не смогут. Носители их основ в большинстве своем уничтожены. В пустоты вливается чужая культура, философское содержание растворяется деньгами, переводится в моду, в кич, в бездуховность, в пустоту… — и все, Пта отрезан с этой стороны. На подавляющей территории его культ давно заменен культом его сына. Мы да греки — вот и все ниточки, что связывают его с Ожерельем Гебы. Оборви их, и он останется, но где-то ТАМ, занятый какими-то новыми проектами, он не сможет вернуться сюда. Как же он пропустит уничтожение индуистов? Потому что расценит это как очередное ребячество Сета.
И как они собираются оборвать последние нити? Нужен один удар. Хороший такой удар. Что это будет?
Не знаю.
Ладно. А кто стоит за всем этим?
Тор, конечно.
Молодой пантеон хочет властвовать. И Арес с ними. В этой кутерьме я окончательно потеряю Лилит.
Вот и еще один немаловажный вопрос: полезет ли в эту бучу Сет? А, Сет? Полезешь?
Сомневаюсь.
Вот и я сомневаюсь.
Когда-то этот мир был тесно связан с Пта: он засыпал, и мир умирал, он просыпался, и мир воскресал с того же мига… Теперь этот мир обрел самостоятельность. Может, и пора… Революции свершаются, будоражат Ожерелье, но это ненадолго. Колебания утихнут, не пройдет и века. Жизнь вернется в свою колею при любой власти — она слишком инертна. И если есть что-то по-настоящему важное и дорогое в этом мире, то я знаю, где это. Зеленые ладони и небольшой павильон, укрывшийся в них, просыпающаяся девушка и одиночка, охраняющий ее пробуждение… Пойду, попрошусь к нему в напарники, а когда все закончится… Может быть, мне не захочется оттуда уходить.
Небо с треском лопнуло под моими ногами и сошлось над моей головой — багровое, тревожное небо. Глубоко под ногами плыла бурая потрескавшаяся земля, а вот деревья… Их уже почти не было. Лишь множество чернеющих ожогов до горизонта, и на них растерянно топчутся мертвые. Как река, наткнувшаяся на запруду, они сходят с дорог и начинают свое беспорядочное движение, а дороги дальше пусты, разбитые траками боевых машин. А дальше — неподвижные ряды воинов в доспехах, багровеющих под здешним нервирующим небом. Ряд за рядом — до горизонта.
Я летел, слегка растерянно разглядывая все это. Осирис что-то слишком рьяно взялся за дело. Анубис его выгнал, что ли?
Впереди показались места, где бился сфинкс. Земля там была изрыта воронками и пузырилась органикой вперемежку с искореженными обломками брони. А впереди из-за облаков поднималась стена Царства Мертвых, и оттуда доносилась рваная дробь глухих ударов — сфинкс отступил к самим вратам. В несколько шагов я достиг этого места и в прореху порохового дыма увидел его. Сфинкс стоял на задних лапах, слепо задрав лупоглазую голову вверх, и молотил перед собой передними, каждым ударом размазывая по почве сотни солдат и десятки единиц боевой техники. Тело сфинкса было покрыто воронками попаданий, правая щека, разорванная ядерным ударом, топорщилась осколками камня. Он орал в инфразвуковом диапазоне, деморализуя врагов, загоняя их в ступор. От его голоса не спасала даже броня, хуже того — танки резонировали, и экипаж превращался в органический кисель. Но сфинкс, возвышавшийся над врагами, как девятиэтажный дом, был все-таки мал, а врагов было много, и за сверкающими легионами темной тучей клубились демоны. Они обтекали его с флангов, приставляли к стене длинные лестницы и карабкались на колоннаду над вратами. С неба вновь и вновь заходили на атаку драконы и штурмовики. Раскидав их, я опустился на колоннаду, расчистил ее и с болью взглянул на кошачью спину сфинкса: в сущности, она была такой беззащитной.
Я распростер руки в стороны и с давно забытым трепетом ощутил вибрирование сил Пустыни в кончиках пальцев. Я выдохнул солнечный жар, направил потоки песка из ладоней, стараясь не попасть в сфинкса. Загудел ветер, подхватывая песок и закручивая его в вихрь, ускоряя его, и вот уже не стало видно ни зги, песок забирался солдатам под веки, забивал сочленения машин, скрипел на зубах, сдирал плоть, оголяя кости. Это, конечно, надолго их не удержит, но все-таки — мой вклад в оборону.
Резко развернувшись, я прошел стену насквозь, и по эту сторону меня ждала та же безрадостная картина: туман исчез, и непристойно голой казалась пропасть и противоположный край ее. На усеянном пиками скал дне лежали осколки моста и тела, некоторые из них имели ненормально большое количество рук. Оставшиеся гекатонхейры, редкой цепью растянувшиеся у края пропасти, еще удерживали эту сторону от бушующего моря нападавших, но я видел, что больше половины их голов безжизненно свешиваются и часть рук с пламенными мечами висят плетьми, а из-за моих плеч готовились пикировать демоны.
Я сжег демонов и поспешил дальше. Отвесная стена, изрытая ходами, поджидала меня настороженной тишиной. В каждой норе плотными рядами стояли воины — вооруженные мертвецы: впереди дети, старики и женщины, дальше — мужчины, а позади них — павшие солдаты, ветераны и герои. Только один проход оставался свободным, из него меня манил раб.