В заводи, среди водяных цветов, будто серое бревно, лежал крокодил, поджидая жертву. У другого берега несколько темнокожих подростков мыли лежавшего на боку слона. Подростки ходили по слону, как по бугристому кожаному острову, натирали его пучками соломы и поливали из черпаков водой. Слон помогал, набирая в хобот воды, и весело брызгал на себя. Эта картина привлекла внимание португальцев. Усмехаясь и подталкивая друг друга, солдаты наблюдали, как свободно здесь обращаются с этим огромным животным и совершенно его не страшатся. Наконец за излукой показался город Каликут. Над домами горожан, в зелени садов высился дворец правителя.
Сначала иноземных гостей подвезли к большому каменному храму с широкими ступенями, спускавшимися к реке. Предложили совершить здесь моление для успеха предстоящего у Заморина приема. Васко да Гама согласился и первый стал подниматься вверх по ступеням.
— Что это за храм? — спросил у Монсаида Альвариш.
— Христианский, — ответил с серьезным видом Монсаид, однако португальцу в его глазах показалось что-то двусмысленное и лукавое.
Их встретили бритоголовые, полуголые люди. Они приветливо улыбались и протягивали входящим пропитанные смолами палочки, которые следовало поджечь. Палочки тлели в руках португальцев, издавая приятный аромат; вился голубоватый дымок, напоминая им привычные церковные свечи.
— Какие у них в церкви нарисованы святые-то на стенах, смотреть страшно, — шепнул солдат Диого солдату Гаспаро.
— Да, прямо чудища какие-то, прости меня Господи. У кого зубы изо рта торчат на вершок, у кого четыре руки…
— У кого пять. Зато с коронами на головах. Может, какие праведные короли?
Сам командор уже сообразил, что индуистские храмы к христианству отношения не имеют. Однако он не подавал вида, будто им овладевают сомнения. Чтобы расположить к себе индийцев, совершил торжественное моление, складывая руки у груди, низко кланяясь перед недвижно пляшущими многорукими и голыми идолами. Глядя на него, офицеры и солдаты тоже кланялись и крестились.
Помолившись в индийском храме, португальцы продолжили шествие к дворцу Заморина. На городских улицах любопытных собралось гораздо больше, чем на пригородной дороге. Густая толпа напирала со всех сторон. Звучали непонятные возгласы, разносился терпкий запах пота, смешанный с запахом кокосового масла. Процессия пробиралась по городу с невероятным трудом, хотя наиры поднимали лошадей на дыбы и не жалели бичей, разгоняя толпу. В конце концов дошло до того, что и сами португальцы принялись кулаками и даже кинжалами прокладывать себе дорогу среди этих почти голых, скользких от пота горожан, которые, казалось обезумели и готовы были претерпеть любые побои и гонения, лишь бы развлечься столь редким зрелищем.
Только когда из крепости навстречу процессии вышел новый отряд с палками и бичами, заморским гостям удалось пробраться к воротам правителя. Ворота медленно раскрылись. Васко да Гама увидел широкий двор, мощенный отшлифованными плитами, насаждения каких-то диковинных цветов и растений, издававших приятный, но непривычно дурманящий аромат, и ровные ряды рослых воинов, стоявших с копьями вдоль стены.
Дальше, в пестро разрисованном строении, начиналась приемная Заморина. Низкорослый толстяк Вали с красной от хны бородой пригласил командора и остальных проследовать за ним. Внезапно навстречу вышли еще четверо придворных, одетых точно так же, как наместник Заморина. Это тоже были мавры в серебристых халатах, белых чалмах и с крашенными хной бородами.
Наконец, войдя во дворец, португальцы оказались в маленьком, выложенном цветными плитками дворике. На ступенчатом возвышении сидел в золотом кресле темнокожий черноволосый человек средних лет в одной только белой набедренной повязке — в виде юбки, окаймленной множеством золотых колечек с рубинами. На голове Заморина сверкал остроконечный колпак, весь усыпанный самоцветами. Черные волосы правителя, собранные позади в узел, перехватывала нитка крупного жемчуга. На левой руке индуса сиял золотой браслет, изукрашенный мелкими драгоценными камнями и огромным алмазом. Массивные золотые серьги с крупными рубинами довершали наряд правителя Каликута, не считая жемчужного ожерелья и толстой золотой цепи искусной работы.
Справа от раджи стоял мальчик с красным, окованным золотом щитом и коротким мечом с золотой насечкой. «Может быть, это сын Заморина или его родственник…» — подумал Васко да Гама, несколько взволнованный таким количеством драгоценностей в наряде индуса. Впрочем, слева другой мальчик, тоже лет десяти, держал золотую чашу. Стоявший за спиной своего повелителя седобородый старик подавал ему свернутый лист бетеля[14]. Заморин задумчиво жевал бетель и сплевывал в чашу красную, словно кровь, слюну.
Васко да Гама приветствовал Заморина, подняв руки к небу и затем прижав к груди, то есть действовал настолько правильно, насколько был осведомлен о восточных жестах почтения. Человек с седыми волосами, с таким же, как у Заморина, бритым лицом и ослепительно сверкавший почти такими же драгоценностями, предложил португальцам сесть. Слуги внесли резные скамьи, другие поставили перед гостями подносы с фруктами и маленькие серебряные кувшины с холодной водой.
Повелитель Каликута, спокойный и доброжелательный с виду человек, попросил начальника иноземцев кратко изложить послание короля. Видя в окружении Заморина мавров, которые, скорее всего, занимали здесь высокое положение и могли навредить португальцам, Васко да Гама попросил Заморина принять его наедине. Заморин отнесся к его просьбе без всякого замешательства или раздумья. Он поднялся и перешел в соседнее помещение, где стояло роскошно убранное коврами и подушками ложе. Они сели довольно близко друг к другу. Монсаид старательно переводил, иногда слегка перевирая или прибавляя кое-что от себя.
— О великий повелитель индийского царства! — начал говорить Васко да Гама, чтобы польстить Заморину и потому что считал такое обращение самым подходящим для восточного владыки. Вслед за тем он рассказал и о своем короле «повелителе многих стран и обладателе несметного богатства». — Не подумай, о царь индийцев, будто король Маноэль, посылая корабли так далеко, ищет золота, серебра или драгоценных камней, ибо у него всего этого в изобилии, — продолжал португалец, — а из желания заключить союз с другими, особенно христианскими государями.
Командор заметил, как правитель Каликута, обращая внимание на некоторые слова, совершенно равнодушно отнесся к нажиму при упоминании о «христианских» государях. Исходя из этого, Васко да Гама заключил в уме, что индусы христианами все-таки не являются. Потом Заморин сказал:
— Я рад приезду гостей из столь отдаленного государства. Я надеюсь, что между Каликутом и Португалией будут мир и дружба, что наши гости будут довольны и обретут здесь то, ради чего так долго плыли через моря.
Встреча закончилась уже ночью, и португальцы покинули дворец. Командора снова несли в паланкине, остальные шли пешком. Впереди шествия факельщики поднимали над головами смолистые куски дерева, освещая дорогу. Сопровождал гостей мавр, который, по словам Монсаида, продавал от имени Заморина товары иностранным купцам. Сначала португальцы двигались довольно успешно и уже предвкушали скорый отдых на кораблях. Но внезапно налетел ветер, закрутил дорожную пыль, потушил факелы, и хлынул всесокрушающий, немыслимо обильный тропический ливень. Через минуту португальцы промокли насквозь, прежде чем мавр — приказчик Заморина — привел разгневанного посла и его удрученных спутников в свой дом. Всех разместили на большой дощатой веранде, устланной коврами. Зажгли светильники, принесли рис и фрукты. Но португальцы были расстроены.
— Будь проклят этот нечестивый сатанинский дождь, — сетовал кто-то из солдат. — Во что превратилась наша праздничная одежда… Кружевные оторочки измялись, плащи полиняли, перья на шлемах поломаны… А уж обувь… обувь-то совсем испортилась. Когда же она высохнет, то сморщится, как жабья кожа. Ее уж никуда на выход не наденешь…