Он поскучнел, расколол еще пару поленьев и отправился на веранду к компьютерному юноше. По пути он вновь извлек из кармана фляжку и основательно к ней приложился. С этим все ясно, подумал я, вечером мы с ним примем на грудь, и на ночь он у меня отключится как миленький.
Оператор, перекинув через плечо ремень кофра с аппаратурой, вышел за калитку.
— Часа через два баня готова будет, — предупредил его я.
— Спасибо, — рассеянно отозвался он. — Костя! Ну, ты идешь?
Крепкий мужичок забросил на плечо полупустой рюкзак и сбежал с крыльца.
— Мы на полчасика, — вежливо обратился он ко мне, — вокруг пройдемся.
Ничего, подумал я, приглядеть за ними есть кому — что днем, что ночью. А сами они ничего особенного не увидят.
— В горнице накроем? — спросила Наталья.
— Как скажешь, — пожал я плечами, — ты у нас хозяйка…
— Боюсь я что-то… — вдруг вздохнула она, — никакие они не телевизионщики. Не по нашу ли душу приехали… Страхи всякие мерещатся…
— Брось ты, — намеренно оптимистическим тоном заявил я, — мерещатся — крестись.
Наталья усмехнулась:
— Ну ты сказал! А вот перекрещусь!
Я торопливо сложил в кармане фигу, но она лишь засмеялась, чмокнула меня в нос и унеслась на кухню.
Да, непросто нам жить среди обычных человеков… Казалось бы, сидим себе тихо, никого не трогаем, никому не мешаем. Нет, едут, идут, лезут… То и дело на дальней стороне озера обосновываются какие-то рыбаки с хилыми удочками и мощными биноклями. Я временами срываюсь, а вот Наталья — нет. После нашей свадьбы, утратив одно, она приобрела другое — какое-то мудрое спокойствие, почти мистическое предвидение событий и глубокое понимание сути вещей. Глядя на нашу дочь, я вижу юную Наталью, лихую и буйную ведьмочку, а глядя на жену — вижу Машку в будущем. И не знаю, что лучше, чего пожелать дочке: повторить ли материнский путь или пойти своим…
— А чего ты, собственно, задумался? — услышал я вдруг нал ухом голос супруги. — Давай-ка в подпол, тащи капусту, огурчики и это самое, что к огурчикам!
И в самом деле, размышления размышлениями, а и делом пора заниматься. Истинно мужским делом — пойти за выпивкой и закуской… Еда, пироги там, щи да каша — дело сугубо женское, а вот выпивка — тут слабому полу как бы и близко подходить не положено. Не зря только летом по лесу ходят бабы, ломают боровички и подосиновики, нижут на нитку и развешивают на чердаке, а ближе к осени мужики с огромными корзинами идут за груздем. Потом торжественно, со всеми полагающимися приговорами, шпарят кипятком заветные кадочки, устилают их донья секретными травками, укладывают белые шляпки ровными рядами и мерной горстью сыплют крупную сероватую соль… И все ради того, чтобы было с чем употребить стаканчик после бани. Да, сугубо мужское это дело, и бабам тут лучше не соваться.
Я поднял из подполья ведерную бутыль с черемуховым первачом, наполнил миски груздями, рыжиками и квашеной капустой, подтопил каменку в бане, переделал еще массу всяких мелких дел, в то время как Наталья колдовала над пирогами. Потом с озера пришли девицы, вломились на кухню и принялись строгать всякие салаты. Потом из лесу вернулись страшно чем-то довольный оператор и мрачноватый Костя. Потом Сэм не без труда извлек из виртуального мира компьютерного юношу и что-то долго ему втолковывал. В общем, все продолжало идти своим чередом.
Наконец банька дошла до необходимой кондиции, и народ двинулся принимать процедуру, наслаждаться и ловить пресловутый кайф. Городские, одно слово, не без иронии подумал я, когда девицы принялись препираться с Сэмом за очередность.
— А у нас тут отродясь все вместе парятся, — ехидно заметила Наталья, наблюдавшая этот спор с крыльца. — Не бойтеся, девки, кто тут ваши прелести похитит… А если и похитит — далеко не унесет!
Девицы вместе с Сэмом захохотали, потом одна из них вполголоса выдала что-то такое, отчего они вообще попадали, а Сэм слегка покраснел, но промолчал.
Впрочем, в банной процедуре городские не оплошали. Все, и даже хилый на вид компьютерный юноша, с честью выдержали положенные три захода с промежуточным погружением в омуток. Омуток у меня непростой: вода мягкая, болотная, сверху теплая, а ниже ледяная — из дна бьют холодные ключи. Очень способствует.
Ублаготворенные баней, отдыхающие проследовали за пиршественный стол.
Застолье удалось на славу. Мои зелья легко одолели конкурента — привезенную гостями магазинную водку. Закуски было более чем достаточно. В общем, несмотря на то что поесть-попить гости были явно не дураки, уйти из-за стола своими ногами им оказалось не просто. Окончательно сразили их Натальины пироги и мои пять настоек.
Компьютерный юноша, изрядно закосев, насел на охранника Витю с какой-то историей. История была довольно специфическая, судя по доносившимся словечкам вроде «коннект», «винды» и «мастдай». Охранник Витя, улыбаясь и слушая его вполуха, время от времени обводил горницу стекленеющим взглядом — очевидно, пересчитывал присутствующих. Охранник Костя молча поглощал пироги, ритмично двигая могучей челюстью. Оператор, не спеша опрокидывая стаканчик за стаканчиком, вовсю лапал свою соседку, не встречая возражений с ее стороны. Сэм некоторое время пытался изображать тамаду, но это ему быстро надоело, и он вызвал меня на соревнование по литроболу. Я, малость помявшись, согласился, тем более что это совпадало с моими планами.
Выбирая из закусок те, что пожирнее, я за счет различных ухищрений сохранял более или менее ясное сознание. Сэм же самонадеянно не пропускал ни одного тоста и к одиннадцатому был готов. Речь его становилась все менее связной, жесты — все более размашистыми, а глаза принимали характерный маслянистый блеск и выражение, характеризуемое лозунгом «этому не наливать». Когда он начал клевать носом, я понял, что пора наносить решающий удар.
— А н-начальник-то ваш слаб, — с трудом выговорил я, обращаясь к развеселившимся девицам.
— К-о-о-го? Ч-ч-е-го? — очнулся Сэм. — Я? С-с-лаб? П-подымите мне в-веки!!!
Он схватил стакан, поднес его к моему, сравнивая количество налитого, и скомандовал:
— Чтоб… наши… друзья… не хуже нас жили! А врагов мы — тьфу! — прощаем! — и с канализационным журчанием опрокинул его в глотку.
Мне пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы выпитое ранее не рванулось обратно, но все обошлось.
Теперь остались пустяки. Главное — не привлекая особого внимания, покинуть пирушку. Молодец, не сверзился с крыльца. Замечательно, во дворе никого. К забору, к забору. Как все хорошо идет…
Перелезая через прясло, я потерял равновесие и все-таки навернулся в крапиву рожей. У меня там особенная крапива, брезентовые штаны пробивает, но я был в такой глубокой анестезии, что почувствовал только, как стягивается кожа на скулах. Я отошел от прясла, и меня вырвало. Сразу стало легче.
Ну вот, а теперь главное. Я сосредоточился, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Потом слегка присел, напряг ноги и с места кувыркнулся вперед.
Получилось!
Темный ночной лес обрушился на меня волной запахов и звуков. Я ощутил одновременно и «суету мышей под корнями вековой ели, и возню устраивающегося на ночлег дятла высоко в кроне. Из-за озера пришла тонкая струйка аромата земляничной поляны, перебиваемая крепким духом болотного разнотравья. Я встряхнулся и рванул напрямую через лес.
Зоологи называют такой стиль движения таранным бегом. Они правы. Когда несешься сквозь лес, не обращаешь внимания на сучья и пеньки, надо только верить себе, своим ощущениям, звериному внутреннему разуму, ноги сами найдут, куда ступить, и немного найдется тех, кто рискнет встать у тебя на пути. А кто встанет — пожалеет. Если успеет. Не зря в этих местах бывалые мужики-лесовики говорят: идешь на медведя — баню топи, а идешь на лося — гроб теши.
Окаменел под кустом матерый русачище; белка пулей взлетела на самую верхушку елки; ругаясь, ломанулось сквозь кусты семейство кабанов. Нечего, нечего тут бродить среди ночи! Огибая темные громады кустов, с ходу перемахивая канавы и пни, снося сучья рогами, я пересек долину безымянного ручейка, пробежал с километр вдоль дороги, прошлепал через болото и выскочил на луг. Тут я немного сбавил темп, повалялся в траве, постоял, вглядываясь в опушку дальнего леса, затем не спеша спустился к озеру. Плюхнувшись в воду с высокого берега, я переплыл озерный залив, походил немного по воде. Потом вылез, отряхнулся и побрел к дому, заходя против ветра. Полтонны могучих мышц переработали последние остатки алкоголя, и я чувствовал себя отлично.