— А ты забыл о том, где они встретились? Это ведь не парк, не кафе, не улица, а — под какой вывеской ни прячь — это дом терпимости или публичный дом, где продают любовь за деньги, а точнее — торгуют телом, поганя душу. Усекаешь разницу?
— А у вас глубокие познания в этом вопросе, Евгений Алексеич. Из первых уст, так сказать, — поддел Сеня.
— Ладно, не ехидничай. Докладывай лучше, что успел сделать, какую информацию собрал.
— Не хотелось бы выкладывать разрозненные факты. Может, разрешите изложить историю жизни Павловой в полном объеме?
— Не возражаю, но сроки сокращаю. Есть сообщения из колоний?
— Пока только отрицательные.
— Знаешь, я думаю, Зиловой следует подежурить в Доме свиданий и отвечать на телефонные звонки. Можно говорить, что в здании ремонт, девочки не принимают. Я уверен, она сама сообразит, фантазия у нее богатая: прозвища, правила, конспирация. Вдруг позвонит Грозный? Если он не имеет отношения к самоубийству Павловой, то они могли просто поссориться, если были знакомы, конечно, и он ушел, хлопнув дверью.
— Что нам это даст?
— Мы можем задержать его на основании отпечатков, как свидетеля.
— Но для этого хозяйка должна узнать его голос.
— Уверен, узнает. А я пока опрошу Гвоздеву.
ГВОЗДИКА
Вызванная повесткой, в кабинет вошла Гвоздева — Гвоздика. Не постучав, не поздоровавшись, она с порога спросила:
— По какому делу я вам понадобилась, интересно? — В ее вопросе прозвучал вызов.
— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — вежливо предложил Горшков.
— Могли бы по телефону получить нужную вам информацию. Будто не знаете, сколько у нас работы.
Лидия Ивановна работала секретарем в районном нарсуде. Выше среднего роста, с округлыми плотными формами, выпирающими через темно-бордовый костюм, она выглядела довольно эффектно и, очевидно, сознавая это, вела себя соответственно. Лицо под слегка начесанными рыжеватыми, жесткими на вид волосами — бледная увядающая кожа, узкогубый рот, не тронутый помадой, прямой короткий нос — казалось бы приятным, если бы не мерзлые рыбьи глаза в редких светлых ресницах.
— Лидия Ивановна, вы знали Маргариту Сергеевну Павлову?
— Маргариту? Маргарита… — она, задумавшись, слегка пощипывала мочку правого уха. — А по какому делу она проходила?
— Я не знаю. И почему обязательно по делу?
— Имя знакомое. А как она выглядит?
— Вот, пожалуйста! — Горшков протянул через стол фото Павловой.
— Вспомнила! — довольная собой, тут же воскликнула Гвоздева. — У меня великолепная память на лица. Это было давненько, может, и десять лет назад. Дело о наследстве, если не ошибаюсь. Она приходила к судье, и я как раз была в кабинете. Она отказалась от большей доли в пользу каких-то родственников, кажется, покойного мужа…
— У вас действительно прекрасная память, — поддакнул Горшков. — «Как все-таки тесен мир!» — А в Доме свиданий вы ее не встречали?
— Что? Где? — Ее глаза совсем превратились в ледышки. — В каком доме?
— Лидия Ивановна, отпираться бессмысленно, это не милицейская уловка, а факт, который я могу доказать. Прозвище Гвоздика очень вам к лицу. Я бы добавил, если принять во внимание цвет вашего костюма, — махровая гвоздика.
— Разумеется, отпираться я не буду, не девочка. Но попрошу не слишком углубляться в мою личную жизнь. А что, эта женщина тоже посещала Дом?
— Да, — коротко бросил следователь.
— Я ее не встречала. Это точно.
— Скажите, Лидия Ивановна, где вы были вечером в прошлое воскресенье?
— В театре оперы и балета, — незамедлительно ответила она.
— Вы любите оперу?
— Нет, я предпочитаю балет.
— До которого часу вы находились там?
— Мы вышли в двенадцатом…
— Вы были не одна?
— Слава Богу, нет! Мое алиби безупречно, если вы расследуете преступление. Я была с близкой подругой. Она проводила меня до остановки, ее дом в квартале от театра, и я села в автобус.
— Вы живете?..
— На Кремлевской.
— Но именно на этой улице находится гостиница «Восход»!
— Очень удобное для меня обстоятельство.
— В тот вечер вы проходили мимо гостиницы? Когда возвращались домой?
— Я вышла на остановке «Гостиница».
— Это напротив, я знаю. Лидия Ивановна, я задам вам очень важный вопрос, подумайте, прежде чем ответить. Вы случайно не взглянули на окна, на балкон верхнего этажа или на выход?
— Минутку, — она снова пощипала себя за мочку. — Да. Кажется, в третьем окне справа горел свет, но тут же погас.
— Вы уверены?
— Да, — твердо заявила она. — Именно в третьем окне справа.
— А время? Вы не помните, сколько было времени?
— Домой я пришла почти в половине первого. Значит, минут десять-пятнадцать первого…
«Кто бы это мог быть? Ли-Чжан ушла позже всех, в полдвенадцатого. А третье окно — в ее комнате. Неужели она возвращалась?» — записывая показания, терялся в догадках Горшков.
— Павлову вы не встречали. Может, кого-то из знакомых женщин?
— Но зачем вам знать? Разве мы несем уголовную ответственность за торговлю товаром повышенного спроса? Хозяйка уверяла, что ее заведение существует на законном основании. — Гвоздева небрежно дымила сигаретой, даже не спросив разрешения закурить.
— Все так. Я не вынуждаю вас фискалить, доносить, клеветать, и вы прекрасно осведомлены о работе органов прокуратуры. Я веду следствие, а не собираю досье о чьем-то моральном облике. Так встречали вы или нет кого-то из знакомых?
— Да, — она гневно дернула плечом. — Знакомого.
— Клиента?
— Думаю, что нет.
— Не понял, — нахмурился Горшков. — Вы хотите сказать, что кроме женщин…
— Именно это я хочу сказать. Порок не есть наше женское преимущество. Этот тип наверняка гомик. А я еще восхищалась пластичностью его тела, страстностью его танца… Я видела, как в тот вечер он входил через черный ход. А раньше встретила его, кажется, с полмесяца назад, в коридоре. Он был размалеван, как последняя шлюха! — Гвоздева резко ткнула сигарету в пепельницу.
— Нельзя ли яснее изложить суть дела? — вежливо поинтересовался Горшков.
— Это Георгий Пышкин, балерун, он танцует в театре оперы и балета. В последнем балете он исполнял две роли: мужскую и женскую, брата и сестру, близнецов. Я еще тогда подумала, что он слишком женственен. И эти длинные темные вьющиеся волосы… Сначала я увидела, как погас свет, а потом, через некоторое время, может, минут пять прошло, возле двери появился Пышкин, оглянулся по сторонам и вошел внутрь.
— Помимо памяти у вас, должно быть, и великолепное зрение, — в его голосе прозвучало легкое недоверие.
— О да! Но у Пышкина совершенно уникальная походка — покачивание бедрами, руки по швам и носки туфель сильно расходятся врозь — вторая балетная позиция. И вообще, я столько раз видела его на сцене! — Она вздохнула. — Никогда бы не подумала, что он…
— Не слишком ли поздний визит, как вы думаете? — перебил Горшков ее лирическое отступление.
— Да, я подумала об этом и решила, что он принимает клиентов тайком, минуя хозяйку. А может, у него любовная связь и негде встречаться…
Горшкова шокировала ее откровенность, но он помалкивал, обдумывая услышанное: «Появилось неожиданное лицо. Что это даст? Сообщит ли Пышкин что-либо новое? Уж не Пышка ли его прозвище? Правда, это не цветок. Если погас свет, то кто-то выключил его! Если Пышкин поднялся на второй этаж, он должен был столкнуться с тем, кто сделал это».
— Лидия Ивановна, распишитесь вот здесь.
— А что с этой Павловой? Что-то натворила?
— Нет, она умерла.
— А-а-а, — равнодушно протянула Гвоздева, расписываясь. — Надеюсь, мои свидетельские показания не подлежат оглашению без надобности?
— В соответствии с Законом.
— Закон — что дышло, — скептически резюмировала она и, не мигая, посмотрела в лицо Горшкова мерзлыми глазами.