— Вы не видели ее?
— Увы, нет! Если бы я знал, что это может понадобиться, я бы кинулся ей навстречу! — пылко продекламировал он.
— А духи? Что-то необычное?
— Ну, еще бы! Единицы из женщин имеют возможность душиться французскими духами «Нина Риччи». Одна из них — моя партнерша в театре. Меня тошнит от этого запаха, и я узнаю его из тысячи других!
— Что ж, это существенная деталь. Но еще — хоть что-нибудь! Может, рост?
— Я ведь не смотрел в ту сторону. Но… судя по тени на стене, она довольно высокая, примерно с меня.
«Этого еще не хватало! — возмутился Горшков. — Высокая только Л илия. Пользуется ли она этими духами? Час от часу не легче».
— А когда вы поднялись, ничего и никого больше не видели? Кстати, когда пришел ваш друг или подруга?
— Он ожидал на улице. Я зажег свет, и он поднялся ко мне.
— У меня все, Георгий Свиридович. Надеюсь, вы сообщили мне то, что было на самом деле.
— Упаси меня Бог солгать. Никому не пожелаю иметь дело с карающими органами.
* * *
— Лилия Эрнестовна, извините за беспокойство, Горшков из прокуратуры.
— Слушаю вас, — не очень приветливо сказала Лилия.
— Забыл задать вам один вопрос. Какими духами вы пользуетесь?
— Самыми лучшими, разумеется. А что?
— «Нина Риччо»? — Он намеренно исказил знаменитую фамилию.
— О, да вы никак разбираетесь в женской парфюмерии? Похвально, товарищ следователь! Да, именно этими духами. Только, умоляю вас, не Риччо, а Риччи. Не надо коверкать прекрасный благозвучный французский язык!
— Учту ваше замечание на будущее, — мягко согласился Горшков. — А зачем, Лилия Эрнестовна, вы возвратились в то воскресенье в Дом свиданий?
— Что-о-о? У вас неверные сведения. Я не одна в городе пользуюсь духами «Нина Риччи». Если вы на этом основании сделали такой поразительный вывод! — Она явно насмехалась.
— У меня есть свидетель.
— Да? Устройте очную ставку, и я плюну ему в физиономию. Я была о вас лучшего мнения. — И она бросила трубку.
«Нет, это не она. В ее голосе — одна издевка и ни малейшего испуга. Тогда кто? Ли-Чжан маленького роста. Но если Пышкин сидел на корточках, ему могло показаться, что женщина выше, чем на самом деле. И тень увеличивает размеры… Какими духами пользуется китаянка?»
* * *
Георгия обесчестили в тюремной камере. Едва он переступил порог, кто-то громко свистнул и восторженно завопил:
— А вот и дамочка пожаловала! — И ернически: — Как твоё фамилиё?
Георгий испуганно замер и вздрогнул от заскрежетавшего за спиной замка.
— Пышкин, — робко ответил он.
— Охо-хо-хо! — залилась вся камера громовым хохотом.
— Ну, уморил, ну, потешил, — сказал тот же голос с верхних нар. — Ги де Мопассан? Как же, как же! Читали в детском садике.
Проснулся Георгий козлом, петухом, крысой с кличкой Пышка, прилипшей мгновенно и намертво на все три года лагерей. Отныне в камере место его было возле параши. А в зоне им как хотели, так и помыкали «мужики». Трусливый и женственный, Георгий свыкся постепенно со своей печальной и постыдной участью и научился даже извлекать из этого пользу, пристраиваясь в любовники к авторитету в зоне.
Один из авторитетов и нашел его после освобождения и впился в беднягу, как клещ. Не только сам пользовался, но и клиентов пощедрее подыскивал в качестве сутенера. Слабохарактерный Пышкин и не думал сопротивляться, мечтая иногда, чтобы его благодетель подох какой-нибудь мучительной смертью, например от рака. Забывался он лишь в танце, невесомо паря по сцене, проживая не одну чужую жизнь. Остальное время — прозябание в однокомнатной конуре — без жены, без детей, без друзей, один как перст. А возраст неуклонно приближался к тридцати. Георгий старался не думать о будущем: балерун на пенсии — это что-то ужасное.
МИМОЗА
Спросив у Горшкова разрешения, Зилова обзвонила девочек и собрала их в своем кабинете. В десять минут восьмого вечера они все были на месте, кроме Пышкина, его решили не беспокоить, чтобы не шокировать остальных. Горшков тоже присутствовал, удобно расположившись в кресле, откуда он мог наблюдать за собравшимися. Матильда Матвеевна коротко объяснила причину, по которой вызвала их. Особого смятения среди женщин не произошло. Большинство уже знало о смерти Павловой, то есть Маргаритки. Те, что услышали только что, вообще ее не знали. Тем более что фамилия не называлась, только прозвище. Горшков понял, что хозяйка сумела предупредить тех женщин, которые приглашались в прокуратуру, чтобы они молчали о том, как и где умерла одна из служащих. После долгой паузы кто-то подал голос:
— А когда похороны?
Зилова ответила.
— А можно присутствовать?
— Почему бы нет. У нее не было близких. Думаю, нам всем следует отдать последний человеческий долг, даже тем из вас, кто ни разу не видел ее. Я не настаиваю, конечно. По причине неожиданной смерти Маргаритки наш дом некоторое время не будет принимать гостей. Я сообщу вам, когда все устроится.
Горшков заметил, что те женщины, с которыми он беседовал, прекрасно поняли, о чем речь. Другие, если и не поняли, от вопросов воздержались. «И правда добропорядочный дом, вышколенные сотрудницы. Не бордель, а дипломатический корпус». — Он сожалел, что потерял время, не почерпнув дополнительной информации. Женщины по одной расходились, он тоже направился к выходу, кивком головы попрощавшись с Зиловой. Инструкции по поводу телефонных звонков он дал ей заранее, еще перед сбором женщин.
Он шел по коридору, когда его окликнул робкий голос:
— Извините, товарищ!..
Он остановился и обернулся. Рядом стояла хрупкая темноволосая молодая женщина с миловидным лицом. Ее нельзя было назвать красавицей, но во взгляде темных опушенных ресницами глаз, в ямочке на левой щеке было что-то невыразимо притягательное. У нее был робкий и застенчивый вид, и, вероятно, ей стоило труда окликнуть его. Теребя смущенно желтый шелковый шарфик, обнимающий шею, она, запинаясь, спросила:
— Вы… простите, пожалуйста… вы… не из милиции?
— Не совсем. Я старший следователь прокуратуры, Горшков Евгений Алексеич.
— Но почему? Разве она не просто умерла?
— Как вас зовут?
— Мила. Людмила Ушакова.
— Вы не торопитесь? Мне кажется, здесь не совсем удобно, не совсем удачное место для беседы.
— Да, вы правы.
— Если вы не возражаете, мы можем посидеть на скамейке в скверике за гостиницей.
— Хорошо, — она бегло улыбнулась, и лицо ее мгновенно похорошело.
В скверике было тихо и безлюдно. Стряхнув опавшие листья, они устроились на скамейке.
— А ваше прозвище Мимоза, я не ошибаюсь?
— Да. Я очень люблю желтый цвет. Наверное, поэтому Матильда Матвеевна так назвала меня.
— Уверен, не только по этой причине. Но я отвлекся. Вы что-то хотели сказать или о чем-то спросить?
— И то, и другое. Но прежде я должна узнать, когда и где умерла Маргаритка.
— Ее звали Маргарита Сергеевна. — Горшкова еще там, в кабинете Зиловой, покоробило прозвище, произнесенное в связи со смертью Павловой: умер человек, женщина, а не цветок засох.
Разумеется, совсем не обязательно кричать на каждом углу, что умерла Павлова Маргарита Сергеевна, но уважение к покойному, завершившему земной путь, должно непременно присутствовать. И все клички и прозвища должны отступить в тень перед именем, данным человеку при рождении.
— Маргарита Сергеевна? Простите, я ведь не знала, — она смутилась, осознав свою бестактность.
— Это случилось в воскресенье вечером в Доме свиданий в ее комнате. Она покончила жизнь самоубийством.
— Ой! — вскрикнула Мила, ее глаза округлились, а ладонью она зажала рот. — Ужас какой!.. Если бы я знала!.. Я же видела!..