— Будьте мужественны, Антон Лукич, — задушевно начал Горшков. — Маргариту Сергеевну, к сожалению, не вернуть…
Теперь замолчал Грозный. В полной тишине прошло несколько напряженных минут.
— Значит, у нее было больное сердце, — наконец глухо выдавил Грозный. — Значит, я убил ее своей жестокостью. И тогда, в юности, я едва не убил Риту; может, с тех самых пор у нее и болело сердце. Почему мы так жестоки к тем, кого любим? Я ведь не знал, что Васька скот, никогда он не был мне другом, он пытался изнасиловать Риту; когда я вошел, то собственными глазами увидел, что на ней порвано платье, но его мерзкая ухмылка, расстегнутые штаны и эти гнусные слова: «Мы тут с Ритулей побаловались немножко…» — затмили очевидное. Все десять лет я вымаливал у нее прощение и снова упрекнул ее. Я слишком любил ее всю жизнь, а она ни одного слова не написала мне и в тот вечер солгала… — Вновь зажженная сигарета давно потухла, а он все держал ее перед собой, зажав в подрагивающих пальцах.
— Она не солгала, Маргарита Сергеевна действительно писала вам, но не отослала ни одного письма. Вот, — и Горшков протянул через стол увесистую пачку писем. — Я отлучусь пока, а вы можете почитать. Потом закончим нашу беседу.
Впервые в жизни увидел Горшков рыдающего мужчину, и это зрелище запечатлелось в его памяти на долгие годы. Куда подевался дерзкий вид, вызывающий тон… Перед ним, сгорбившись, сидел разом постаревший, убитый горем и виной человек.
— Я не вынесу этого, — глухо заговорил он между глубокими, резкими затяжками. — Зона ожесточила меня, я потерял самое лучшее, что есть в человеке: веру, надежду, жалость. Я перестал верить в любовь и дружбу, надеяться на то, что найду свою единственную, любимую женщину, предназначенную мне судьбой. А жалость вообще исчезла из моей души. Теперь во мне осталась лишь вина, и не будет мне покоя, пока я не искуплю ее. Вот и все. Спасибо, что выслушали. Меня задержат? — В его голосе послышался страх.
— За что? Преступления нравственных законов, к сожалению, не в компетенции судебных органов. Верующие утверждают, что есть высший Божий суд, а я думаю, что человек, осознав свою вину в отношении другого человека или общества, должен осудить и казнить себя сам.
— Я так и сделаю, — твердо сказал Грозный. — Мне можно взять эти письма?
— Да. И эти тоже, — Горшков достал из верхнего ящика стола еще одну пачку писем — самого Грозного. — У меня к вам еще два вопроса.
— Слушаю.
— Вам знакомо это кольцо? — Горшков положил перед ним кольцо, изъятое у Ли-Чжан.
— Да, это оно, — сразу ответил Грозный.
— После окончания следствия вы можете получить его у меня. У Павловой не было родственников и просто близких людей.
— Даже подруги?
— Была приятельница — библиотекарь, ей Маргарита Сергеевна доверила пакет с письмами.
— Отдайте это кольцо ей. Я не хочу… не могу его взять, слишком о многом оно напоминает. Выходит, вы нашли его? Почему же тогда…
— Вы все узнаете, когда следствие будет закончено, а дело передадут в суд. Если, конечно, захотите узнать.
— Посмотрим, — неопределенно произнес Грозный.
— Еще вопрос, Антон Лукич. Вы видели, как Маргарита Сергеевна вышла из здания. Что она делала?
— Совсем забыл сказать. Она подошла к почтовому ящику и опустила в щель письмо.
— Мне кажется, она написала вам.
— Но куда? Она ничего обо мне не знает и, где я остановился, тоже. Не знала, — поправился он и поперхнулся дымом.
— А вы зайдите в то почтовое отделение, куда ей писали. Есть у меня такая догадка. Если письмо окажется там, сообщите мне текст, пожалуйста, можно по телефону, вот номер.
Уже переступая порог, Грозный обернулся и тихо спросил:
— Риту уже похоронили?
— Да, в четверг, на бывшем монастырском кладбище.
* * *
— Когда же, гражданка Ли-Чжан, вы дадите наконец правдивые показания? В обоих протоколах вы намеренно вводили следствие в заблуждение, давая ложные.
— Я все сказала, мне нечего дополнить. Что вам еще надо? — Ее голос звучал ровно и бесстрастно, но поза — чересчур прямая спина и вскинутый вверх треугольник подбородка — выдавали напряженность.
Горшков поднялся, взял стул и уселся напротив допрашиваемой. Глядя ей прямо в лицо, начал:
— Значит, не желаете снять с души грех добровольно? Это может смягчить вашу участь…
В ее глазах что-то дрогнуло, и снова взгляд приобрел непроницаемое выражение.
— Ну что ж, тогда придется мне сделать это за вас. В моей практике случалось такое. Итак, до определенного момента вы говорили правду. Ваша ложь началась, когда вы, упомянув о веревке в руках Павловой, сказали, что не поняли цели ее приготовлений. Кстати, вы зря обронили эти слова — «веревка, бечевка», ведь вы прекрасно знали, что это был шнур. Вы видели его на шее покойной! Затем нездоровое любопытство заставило вас войти в комнату, закрыть за собой дверь, задернуть шторы, на цыпочках подойти к ванной и слушать, что происходит внутри…
Ли-Чжан глядела на него не отрываясь, как под гипнозом, не мигая и, казалось, не дыша.
— Вы услышали вскрик, может, хрип и протиснулись в дверь, Павлова была еще жива, она задыхалась и пыталась сорвать петлю. Вы кинулись к ней…
— Я хотела помочь! — Свистящий шепот, казалось, выполз прямо из горла и едва пробился сквозь стиснутые губы.
— Вы помогли… умереть, затянув шнур на сонной артерии.
— Нет! — Ее глаза внезапно расширились, она попыталась вскочить со стула.
— Сидеть! — громко и грозно выкрикнул Горшков, с ненавистью глядя в белое пятно лица с беззвучно шевелящимися червями губ. — Убийца!
МАРГАРИТКА
Она была круглой сиротой и выросла в детдоме, там и школу окончила. Поступила в техникум связи и перешла в общежитие. Во время прохождения практики на телефонном узле познакомилась с Антоном Грозным. Они полюбили друг друга, и, когда любимого забрали в армию, Рита поклялась ждать его — хоть всю жизнь. Два года они переписывались, медленно тянулось время до дня возвращения Антона-Атоса.
Его сослуживец Пронин Василий вернулся раньше, «обмыл» освобождение из казармы дома, потом с друзьями, и в один из дней нагрянул в общежитие к невесте Грозного. Еще в армии он страшно завидовал Антону. Василию никто не писал, кроме матери, а его товарищу по службе часто приходили письма от любимой девушки, и Василий, так как их койки были рядом, тайком, в отсутствие соседа, доставал их из-под матраса и читал. Ему хотелось разрушить, уничтожить, убить эту любовь. И вот…
Рита оказалась в комнате одна. Пронин принес бутылку водки и долго пытался уломать девушку выпить за скорое возвращение жениха. Наконец, потеряв надежду напоить Риту, он напился сам и начал приставать к ней. Она уговаривала его по-хорошему, напрасно взывая к чести и совести, он с пьяной настойчивостью продолжал добиваться своего. Сопротивление только пуще распаляло вожделение, и он уже не соображал, что делал. Сказывалось и долгое воздержание.
Вошедший в тот момент Антон застал их врасплох. Пьяный Пронин успел вскочить с кровати и, пошатываясь, смотрел на сослуживца, не понимая, откуда он взялся. Рита сидела, не поднимая глаз, на измятой постели, пытаясь стянуть половинки порванного на груди платья, готовая от стыда провалиться сквозь пол. «Это тебе, приятель, чтоб не трогал чужих невест», — услышала она твердый, чересчур спокойный голос Антона, и тут же раздался выстрел. Она в ужасе вскочила и крикнула: «Антон, что ты делаешь? Опомнись! Я… он… сильно пьяный…» Антона трясло, когда он наставил пистолет на нее, грязно выругался и выстрелил. Вбежавшие на звуки выстрелов люди успели схватить Антона, когда он пытался застрелиться.
Суд квалифицировал убийство Пронина В. Г. как непреднамеренное и совершенное в состоянии аффекта. Тем не менее приговор был суров: десять лет строгого режима и пять лет принудительного поселения в месте отбывания срока. Риту оперировал известный в городе хирург и писатель одновременно, пишущий рассказы и повести, основанные на реальных событиях в его медицинской практике. Первой фразой, сказанной девушкой, когда она пришла в себя после сложнейшей операции на сердце, была: «Он невиновен».