Сорокадвухлетний хирург влюбился в свою пациентку без памяти и, пока не миновал послеоперационный кризис, не выходил из больницы и каждую свободную минуту заглядывал в ее палату, не переставая оперировать и бороться за жизнь других больных, нуждавшихся в хирургическом вмешательстве.
Рита начала поправляться, молодость брала свое. Искреннее чувство благодарности к Вадиму Петровичу она приняла за любовь. Об Антоне старалась не думать, все свободное время посвящая книгам, которые приносил ей из своей домашней библиотеки Вадим Петрович. Сердце жгла горькая обида на Антона. Как он мог подумать! После всего, что между ними было. После ее писем. После ее добровольного двухлетнего затворничества: общежитие — работа — общежитие, ни кино, ни танцев, ни знакомств. Умом Рита понимала, что ждать Антона из заключения — бессмысленно. Случившаяся трагедия будет всегда стоять между ними, разделяя и отдаляя друг от друга, пока не произойдет окончательный разрыв. Мужчины не склонны забывать и прощать то, что ранило их самолюбие, — особенно измену. Даже ту, что существовала лишь в их воображении, но и она запечатлевалась в их мозгах навечно, как картина, написанная несмываемой краской.
Вадим Петрович сделал ей предложение, и она ответила согласием. После более чем скромной свадьбы — они отметили это событие вдвоем в ресторане — Рита привезла из общежития чемодан и вошла молодой хозяйкой в трехкомнатную квартиру мужа. Через несколько месяцев Рита поняла, что в душе осталась только благодарность, а любовь… Любовь была одна: Антон. Она тайком получала от него письма, в том же почтовом отделении, куда он писал из армии. Тайком отвечала, но не отсылала. Она не могла уйти от Вадима, зная, что разрушит счастье достойного человека. Он постоянно твердил: «Ты моя Муза, ты мой добрый гений», — и неистово писал ночами напролет, и Рита плыла по течению, оставляя все дальше прошлое и не видя будущего. Десять лет — долгий срок…
Прошло пять лет спокойной, небогатой на события, если не считать удачных операций и выхода новых книг Вадима, семейной жизни. Как-то ранним утром Рита вошла в кабинет мужа и увидела, что он спит за письменным столом. Ему пора было на работу, и она тихо, а потом громче позвала его по имени. Он не шевельнулся. Недоброе предчувствие сжало сердце…
Муж умер от инфаркта. Оказалось, что у него есть родная сестра, с которой он долгие годы не поддерживал отношений — из-за ее грубой и алчной натуры, а также двоюродный брат и куча племянников и племянниц. Рита почувствовала себя чужой и лишней, когда они гурьбой ввалились в квартиру и стали по-хозяйски в ней распоряжаться. Сразу после похорон она собрала свои вещи и попросилась пожить какое-то время к одинокой бабке-соседке. Та, зная ее, с радостью пустила.
Рита отказалась от большей доли наследства, когда сестра покойного мужа подала в суд, и довольствовалась тем, что сочла возможным выделить ей новоиспеченная наследница. Она поселилась в однокомнатной квартире и могла жить, не работая, на приличные проценты от гонораров издаваемых и переиздаваемых книг Вадима. К тому же остались деньги на сберкнижке. Она уволилась с работы и по-прежнему — с небольшим перерывом — отвечала на письма Антона, не отправляя ответов.
Не раз у нее возникала мысль о монастыре, но, не будучи человеком действий, она так и не собралась разузнать, есть ли монастыри, где они находятся и как туда можно попасть. В конце концов, Рита и так умудрялась жить затворницей и вполне смирилась с такой судьбой, робко мечтая лишь об одном: о встрече с Антоном. Была ли это навязчивая идея или смысл существования, она не задумывалась. Увидеть его, хотя бы единственный раз, — и можно умереть.
Когда Антон внезапно перестал писать, она поняла: что-то изменилось в его жизни. И ощутила безнадежность своей мечты. Почему она ни разу не ответила ему? Был муж — не хотела и не могла обманывать. Умер — не решилась предать его память. А может, она боялась возврата в прошлое? Привыкла жить несбыточными мечтами, а не реальностью? Отчаяние овладело душой, и она возжаждала убить свою мечту. Никогда она не увидит больше Антона — единственную любовь на этом свете, ибо не посмеет. Она изменит ему — и не раз, и не с одним мужчиной. И Маргарита позвонила по указанному в объявлении телефону.
* * *
Горшков быстро шел, почти бежал по тропинке между свежими могильными холмиками, еще не обнесенными оградами и не облагороженными памятниками. Вот и могила Павловой. Будто споткнувшись, он резко остановился. Упав головой на могилу и слегка завалившись на левый бок, лежал мужчина. Горшков мгновенно узнал его.
— Подождите! — жестом остановил шедших за ним людей.
Приблизившись к телу, увидел на виске входное отверстие от пули с запекшейся кровью. Пистолет лежал тут же, на земле: отдача от выстрела вырвала его из мертвой уже руки. Придавленный камнем, белел лист бумаги. Горшков наклонился, поднял его, развернул и прочел: «Я вынес себе приговор. Антон Грозный». Уверенный почерк, четкая подпись.
— Можете начинать, — и он отошел в сторону.
Эксперт и фотограф приступили к работе, следователь обратился к сторожу:
— Вы показали этому мужчине могилу?
— Я, я, кто же еще. Могилки-то пронумерованы, как положено, и список у меня хранится с фамилиями. Чтоб родственники, значит, не перепутали покойников. Был, помню, один случай…
— Подожди, отец, потом расскажешь. Показал ты ему могилу, а дальше что?
— Дальше-то? — Сторож подергал кончик сизого носа. — Показал и ушел в свою хибару.
— Сколько времени было?
— Часов нет, непривычный я к ним. Темнело уже. Вскорости зашел он ко мне, открыл бутылку водки, налил, все как полагается, по-людски, и сказал: «Помяни, дед, светлого человека! А я побуду еще там». И ушел. Я, значит, помянул, пожелал царствия небесного и заснул. Водка — не вино, дюже крепкая.
— А утром зачем туда пошли?
— А как же? Я завсегда по утрам обход делаю, а тут еще, грешным делом, подумал: вдруг посетитель оставил каплю на опохмелку. Смотрю, лежит. Ну, думаю, набрался вчера и уснул, горемыка. А как увидел пистолет да рану в голове, как понял, что мертвый он, так и побежал со всех ног к телефону.
— Выстрела, значит, не слышали?
— Спал я, говорю же. Да разве ж мне могло такое подуматься, что он стреляться на кладбище пришел? Сроду такого не видывал и не слыхивал. Жена, наверное…
— Нет, — тихо возразил Горшков. — Любимая женщина…
— Да разве ж есть такая любовь, чтоб стреляться? Раньше была — это точно, — уверенно заявил сторож.
— Товарищ старший следователь, — к Горшкову подошел эксперт, — вот взгляните, в левом внутреннем кармане пиджака было.
Горшков расправил сложенный вдвое конверт, достал из него телеграфный бланк и прочитал: «Прости и прощай, мой единственный! Я слишком люблю тебя, но душа устала жить прошлым, а будущего нет. Я хочу обрести наконец покой. Сегодня я была счастлива, моя мечта все-таки сбылась. Навеки твоя Рита». На конверте была фамилия Антона Лукича и то самое почтовое отделение, где Павлова в течение десяти лет получала письма. Все оказалось именно так, как и предполагал Горшков. Но вместо удовлетворения он испытывал усталость и пустоту в душе. Две жизни, две судьбы так трагически оборвались. А началась трагедия пятнадцать лет назад — из-за пьяного подонка Пронина В. Г. и длилась до сегодняшнего дня, чтобы завершиться смертью последнего из участников. Побольше бы добра и милосердия в мире и людей, способных прощать…
Следствие по делу Павловой Маргариты Сергеевны подошло к концу, и Горшков, потерев пальцем переносицу, приступил к заключению. Он уже дописывал последние строчки, когда зазвонил телефон и в трубке раздался сильно взволнованный и в то же время растерянный голос Дроздова:
— Евгений Алексеич, я из дежурной части КПЗ звоню, тут такое дело скверное… наша подследственная Ли-Чжан… в общем, скандал жуткий… я вас жду…