— Потому что завтра ваш сын станет совершеннолетним. И после этого Стас уже не нужен. Стас может умереть. И вся эта его московская недвижимость, все особняки многомиллионные отойдут наследникам. Алеше, Наталье Андреевне… А вот за вас я беспокоюсь, — печально посмотрел Китайгородцев.
— Почему?! — испугалась женщина.
— У вас хорошие были отношения с Натальей Андреевной?
— Совсем никаких отношений!
— Я так и думал. Подозреваю, что вы им не нужны. И даже мешаете.
— Чем?
— Тем, что вы мать Алеши. Нужно, чтобы у Алеши не было других советчиков, кроме…
— Кроме Натальи Андреевны?
— Кроме Михаила, — сказал Китайгородцев. — И еще, возможно, Глеба.
— Это все правда — что вы говорите?
— Честно говоря, я сам не знаю. Информация у меня не полная, а в виде каких-то обрывков. Это как пазлы собирать, когда многие фрагменты отсутствуют. Цельную картину уже не соберешь, но если очень постараться и кое-что домыслить, можно себе представить, как это должно выглядеть в итоге. Вот, например, с Алешей — мне это не до конца понятно. Если бы наследство Стаса досталось одной только Наталье Андреевне — это выглядит логично. А то, что и Алексею позволяют стать наследником, — тут есть вопросы.
— Да, странно, — признала Нина Петровна и судорожно вздохнула.
— Думаю, что Михаил решил подстраховаться. Наталья Андреевна — женщина в годах. Мало ли что. Все люди смертны. Если она умрет, кому достанется наследство? Первая очередь наследников, кто может первым претендовать, — родители покойного, супруг и дети. Мать — это понятно. Дети — ваш Алеша. А вы никакая не супруга, так что вы вне игры. Правильно? Случись что с Натальей Андреевной — вот он, Алеша, под рукой. Он юн, неискушен в житейских делах, с ним можно договориться, а можно и вокруг пальца обвести. Но только если вы мешать не будете.
Китайгородцев выразительно посмотрел на собеседницу. Он очень хотел, чтобы она поняла: ее жизнь в опасности. Это Алеша нужен. А она не нужна. Лишний элемент в придуманной кем-то конструкции. Только мешает. Могут за ненадобностью удалить.
— А без Алеши как наследника, похоже, возникают проблемы, — сказал Китайгородцев. — Там, видимо, появляется вторая очередь наследников, а то и третья, и четвертая. И Михаил уже не при делах. Но это только мои догадки.
— У меня не укладывается в голове, — призналась Нина Петровна. — И с какой стати я должна вам верить? Вы что-то знаете? — она пытливо посмотрела в глаза собеседнику.
Здесь рубикон, который она либо перейдет, либо нет. Если поверит, тогда она поможет. А если не поверит — замкнется.
— Я знаю, что Михаил дал поручение убить Стаса. Прямой приказ, — сказал Китайгородцев.
— Приказ — кому? — испуганно спросила Нина Петровна. — Вы этого человека знаете?
— Знаю.
— Кто он?
— Это я.
Стас Георгиевич близко к дому не подъехал. Остановил машину на противоположной стороне улицы, в приоткрытое окно махнул рукой. Из «Жигулей» вышел один из охранников, приблизился. Лисицын указал ему на дом.
— Первый подъезд, квартира восемь, — сказал он. — Там должна быть Зоя Калязина. Расспроси ее, приезжал ли к ней кто, интересовался ли Глебом Лисицыным. Все подробности, в общем. А если нет ее, соседей расспроси.
Охранник вошел в подъезд. Восьмая квартира. Второй этаж. Таблички с номером квартиры на двери не было. Пока охранник соображал, что тут к чему, следом за ним на лестничную площадку поднялся давно не бритый мужичок.
Мужичок посмотрел на незнакомца взглядом, в котором поровну были замешены настороженность и неприязнь, ударил кулаком в ту дверь, что не имела таблички с номером, и коротко позвал:
— Зин!
— А где живет Зоя Калязина? — спросил охранник ровно в тот момент, когда дверь мужичку открыла женщина с нетрезвым исстрадавшимся лицом.
— А-а-а, — начала было женщина.
— А чего? — спросил мужичок недружелюбно.
Но охранник уже дозрел до мысли, что эта квартира — та самая и есть.
— Поговорить! — объявил он невозмутимо и корпусом легко втиснул мужчинку в пропахшее грязью и пылью сумрачное нутро квартиры.
Женщина испуганной мышью юркнула в комнату. Охранник проследовал за ней. Обвел взглядом убогое жилище. Здесь можно не церемониться. Не князья.
— Тут такая тема, — произнес охранник веско. — Интересуемся, кто приходил и кто про Глеба спрашивал.
Женщина взволновалась. Охранник это увидел и понял, что точно приходили и точно спрашивали.
— Один? Двое? — уточнил он.
— Один! — с готовностью доложила собеседница.
— Высокий?
— Да. Видный такой! И плечи у ево — ух! — развернула плечи пошире.
— Хромал?
— Ага. На ногу на вот эту припадает.
Китайгородцев. С этим разобрались.
— А приходил чего? — спросил охранник.
— Глебом интересовался.
— А ты чего?
— Сказала, что уехал.
— Когда уехал?
— В прошлую весну.
— Куда уехал?
— В Борщевку, на рыбалку.
— Еще про что был разговор?
— Уже не помню.
Охранник посмотрел недобро. Зоя-Зина оказалась женщиной понятливой.
— Про бабу спрашивал, про Нинку!
— Нинка — это кто?
— Ну, Глебова она… Ребенок у них… То ли общий… То ли нет…
— Так что он спрашивал про эту Нинку?
— Жена она Глебу или как?
— Жена? — вопросительно глянул охранник.
— А я не знаю. Тут никто не знает. Я так и сказала.
— О чем еще расспрашивал?
— Ни о чем. Уехал.
— Куда уехал?
— В Борщевку, к дяде Степе.
В общих чертах совпадало с тем, что охранник знал. И было очень похоже на правду.
Охранник вернулся к Лисицыну, пересказал все, что услышал от полупьяной Зои-Зины. Лисицын слушал молча, и по нему нельзя было понять, как он относится к тому, что слышит, и только когда охранник упомянул о Нине Петровне, Стас Георгиевич потемнел лицом.
— И про нее разнюхал! — процедил сквозь зубы.
Охранник слишком хорошо знал нрав своего шефа. Взбешен Лисицын не на шутку.
В школьном коридоре давно прозвенел звонок, но Нина Петровна на него не среагировала. Впервые за много лет, которые она проработала в школе, пропустила звонок мимо ушей. Она услышала его, поскольку не услышать не могла, этот дребезжащий звук засел у нее в подкорке много лет назад, она бы распознала его, даже находясь в глубоком сне, но — не сейчас. Вздрогнула, услышав, повела вокруг взглядом, будто пыталась понять, что происходит, ничего не поняла, потому что пребывала в ужасном состоянии. А очень скоро звонок замолк, и она смогла вернуться к тому, что сейчас занимало все ее мысли.
— Знаете, вы правы, — сказала она Китайгородцеву и нервно хрустнула пальцами.
Очень неприятный получился звук.
— Я теперь сопоставляю то, что знаю, — продолжила Нина Петровна. — И только теперь начинаю понимать, в чем причина. Я видела Михаила…
— Когда? — встрепенулся Китайгородцев.
— Он дважды приезжал. В первый раз — почти год назад. В декабре, перед новым годом. А второй раз не так давно. Весной, в мае. Сказал, что обитель хочет посетить, проездом вроде…
— Обитель — это монастырь?
— Да. От нас не очень далеко, но если ехать от Москвы, тогда Калуга — это не совсем по пути. Я еще удивлялась про себя, чего это он к нам заворачивает. Понятно было, что какой-то смысл имеется, а что к чему, я не могла взять в толк. Ну, посидели с ним, поговорили, он про житье-бытье расспрашивал…
— И про Алешу? — догадался прозорливый Китайгородцев.
— То-то и оно! — хрустнула пальцами Нина Петровна. — Тогда оно было непонятно. Ну, спрашивает. Так Михаил много про что спрашивал. Он интересовался, я рассказывала, — снова хрустнула пальцами. — А сейчас я вспомнила: в основном-то было про Алешу! Даже если какие-то вопросы вроде про меня, а все равно получается, что про сына! Спросит так меня, мол, устаешь? Ну, всяко бывает. Я же одна, а у меня больная мама. Ну, сын, наверное, помогает? Это он у меня спрашивает. Помогает, говорю. А ты ему? Это опять он. Сын в институте, а ты сама, мол, педагог, так что ему твоя помощь, получается, пригождается? Понимаете?