Сам Мотин сидел на хорошо протопленной даче возле раскрашенного морозом оконца и читал фантастику. Современную фантастику он не особенно воспринимал, но понять хотел, поэтому специально съездил в город и привез дюжину книжек.
— Вот ведь пишут о чем ни попадя, — говорил он молодому приблудному коту, заходившему выпросить еды и послушать умного человека. — Все, что угодно, наизнанку вывернут. Безо всякого. Так и я могу романы писать. Вот, слушай, чем не сюжет: Батый на самом деле был освободителем Руси. Потому что в это самое время на Руси собрались могучие черные волхвы, угрожавшие всему миру. Они разделили меж собой Русь на уделы и черпали каждый в своем психоэнергию. Еще они, конечно, разрабатывали оружие страшной силы. Поэтому Батыю ничего не оставалось, как срочно собрать всю орду, какая была, и двинуться на Русь. Представляешь, сколько кровопролитных страниц можно смастрячить? А еще можно написать, что Ленин — это не Ульянов из Симбирска, а реинкарнация Степана Разина. А тот — реинкарнация Спартака. И вот поэтому он всегда помнил, что богатые — его враги, и в каждой жизни мстил им. Тут вообще три тома накатать можно, прямо у печки, не вставая.
Кот, склонив голову, внимательно слушал этот бред, дожидаясь, пока Мотин перестанет размахивать пустой ложкой и наполнит наконец теплым супом «из пакетика» треснувшее блюдце.
В первых числах марта, когда небо из стального стало бирюзовым и с крыш поползли вереницы тонких пока сосулек, Мотин решил, что пора.
В субботу он раскидал снег вокруг Машины, отбил чуть приржавевшую за зиму дверцу — наверное, в замок попала вода — и с полдня копался в стылом нутре, время от времени убегая в дом погреться чайком. Кот тоже вышел во двор, валялся на оттаявшей скамеечке и с легким недовольством косился на суетящегося Мотина.
В воскресенье с утра Мотин крепко позавтракал, покормил кота, накинул на себя вместо шубы легкий ветхий плащ и, прихватив рюкзак с лопатой, рысью пробежал к Машине. Все было отцентровано еще со вчерашнего дня, и Мотину оставалось лишь запустить энергетическую систему, а когда датчик, переделанный из дифференциального манометра, показал набор энергии в 120 мегаватт, нажал на красную кнопку.
Машину тряхнуло, потом начало плавно раскачивать. Дело привычное — сколько Мотин ни старался, ликвидировать эту болтанку он не мог. И гироскоп пробовал приладить, и с компенсирующими полями колдовал — без толку: не все еще в пятом измерении было понятно и подвластно человеческому разуму.
К счастью, болтанка длилась не больше, чем всегда, — минут пять по внутреннему времени. Машина дрогнула, как кот во сне, и замерла. Мотин сторожко выглянул в заделанное плексигласом оконце, всмотрелся. Вроде все было чисто. Тогда он подтянул дверцу на себя и отщелкнул шпингалет.
В распахнувшийся выход хлынул теплый, наполненный солнцем и травяными запахами воздух — необыкновенно чистый даже по сравнению с весенним. Мотин глубоко вздохнул и вылез из Машины.
Место было проверенное — посреди широкой равнины, поросшей невысокой, по колено, травой. До леса отсюда было с километр, или даже больше.
В лес Мотин никогда не совался. Лишь вначале по глупости подошел поближе. Захотелось, видите ли, убедиться, что за пять тысяч лет природа средней полосы действительно заметно изменилась.
Ну и убедился. Вместо тонконогих березок и корявого ельника главенствовали пальмоподобные исполины с чешуйчатыми стволами и широкими перистыми макушками. А вместо зайчиков и белочек по лесу бегали уродцы, больше похожие на плотно набитые кошельки размером с пещерного медведя-трехлетку — Мотин и таких видел, когда летал в плейосцен. Пасть у этих «кошельков» распахивалась так широко, что Мотин мог бы пролезть прямиком в желудок — если бы не тройной ряд острых зубов, не в такт покачивающихся из стороны в сторону… Мотин назвал этих уродцев звериками.
Зверики были малоподвижны, но хитры: поняв, что за Мотиным не угнаться, они трансформировались в копии Мотина же и подзывали его. Голос Мотину не нравился — но тут уж ничего не поделаешь: это был его голос.
Осмотревшись еще раз и убедившись, что звериков поблизости нет, Мотин закинул на плечи рюкзак и отправился на запад.
Мотину было сорок с хвостиком, но размеры этого «хвостика» почти не читались на разгладившемся за зиму лице. Сейчас было даже приятно иногда посмотреть в зеркало.
В детстве наибольшую обиду вызывали уши, словно бы приданные Мотину на предмет установления межзвездной связи. Он все детство проспал исключительно на боку, вжимая лопоухие локаторы в подушку, чтобы они хоть чуть-чуть прижались. То ли подушка помогла, то ли что еще, но после армии лопоухость куда-то исчезла. Сейчас Мотина беспокоили лишь залысины, начавшие штурм несколько поредевшей шевелюры. Но и то он не слишком переживал, поскольку видел вокруг себя образчики и более глобального облысения. Да и не двадцать же лет, в конце концов, чтобы девочкам нравиться. И без глупостей можно как-то обойтись…
Шагов через сто трава расступилась, обнажая широкую — метров в двести — воронку. За многие сотни лет воронка заплыла почвой и более мелкая трава покрыла ее, как газоном, но детали перекрытий, отлитые из вечного металла, упрямо выпирали из склона, сияя на солнце полированными гранями. Собственно, по этим балкам Мотин и отыскал погибший город.
В склонах воронки виднелось несколько лазов. Они вели далеко вглубь, в переплетение пустых и засыпанных землей комнат, коридоров и улиц. Туда Мотин не совался — боялся, что зверики учуют и подстерегут на выходе. Хотя было соблазнительно: там наверняка такое сохранилось…
Обойдя воронку, Мотин пошел как грибник — раздвигая траву черенком лопаты. Вот его внимание привлекла широкая кочка. Мотин деловито потыкал лопатой, и в одном месте штык стукнул о металл. В несколько ловких движений Мотин «скальпировал» кочку. В срезанном слое, как начинка в пироге, покоились широкий, золотисто поблескивающий диск с ясно видимой кольцевой нарезкой и несколько побуревших, металлических же коробочек. Отряхнув землю, Мотин сложил находки в рюкзак и двинулся дальше.
Следующий предмет торчал прямо из земли — изогнутая трубка, оканчивающаяся набалдашником из помутневшего растрескавшегося пластика. Мотин попробовал обкопать находку, потом — вытащить, потом опять обкопать — но все без толку: трубка уходила в землю слишком глубоко, как корень баобаба. Такое случалось часто, поэтому Мотин просто посидел несколько минут возле находки, выкурил сигаретку и без сожаления пошел дальше.
Через два часа рюкзак потяжелел килограммов на десять. Когда Мотин клал в него последнюю находку — широкую черную пластину, — откуда-то со стороны леса объявились три зверика. Бегать как следует они не умели, поэтому, видимо, какое-то время двигались ползком — пока не кончилось терпение, что ли. Тогда они вскочили и перешли на рысь. Мотин подхватил рюкзак и со всех ног помчался к Машине. Зверики сумели подобраться довольно близко, но теперь расстояние между ними и Мотиным опять стало увеличиваться. Поняв, что жертву не догнать, зверики стали колбаситься: они затряслись, задергались, оплывая в неопрятные бугристые шары, и начали трансформироваться. Через несколько секунд за Мотиным, призывно размахивая руками, ковыляли три двойника:
— Эй, подожди! — кричали они, — Помоги мне!
Странно, но и в людском обличии зверики бегать не умели, а только быстро шагали — быстрее, чем в обычном облике, но ненамного.
Запыхавшийся Мотин забросил рюкзак в кабину Машины, немного постоял, глядя на приближающихся двойников, а потом залез, закрылся и включил реверс.
2.
Гоша Сизов объявился неожиданно и некстати. Днем бы раньше — хорошо, днем позже — замечательно, но он ввалился именно тогда, когда Мотин, сидя на полу, раскладывал по куску брезента свои находки.
— Черт полосатый! — орал Гоша, тиская Мотина в энергичных объятиях. — Ты чего вытворяешь, чудак-человек? Стоит отвернуться — и нету Мотина, сгинул Мотин!