— Ясно, — сказал Гоша. — Придется в обход идти, соображаешь?
— А Рокса, Гайка? С ними что?
— А ты как думаешь? — насупился Гоша. Хотел было встать, но перехватил отстраненный взгляд приятеля и, глухо зарычав, сунулся к нему лицо в лицо. — Мотин, не один ты чувствительный, уясни это! Там семь метров камня, черт полосатый! Хоть один тронешь — тоже останешься в дыре, понял?
— Но, может, они живы…
— Живы — замечательно! Значит, где-нибудь встретимся. Мотин, ты пойми, мы тут ничего сделать не можем, а сидеть и гадать — дело тухлое. Надо в обход идти. У тебя руки-ноги целы? Тогда идем.
Мотин с трудом поднялся. Как же так? Как можно бросить людей, с которыми только что делили еду, которые жизнью рисковали, чтобы отвести их туда, куда нужно? Да даже не поэтому, а потому что они люди?!
Он думал об этом, а ноги сами, словно заведенные, волочили тело вслед за Гошей. Гоша, мотая кудлатой головой и тихо матерясь, доковылял до дверей и налег на штурвал. Колесо вязко прошло несколько градусов и встало. Гоша матюгнулся еще громче и даже по-английски, но знание второго великого и могучего не помогло: штурвал больше не сдвигался.
Гоша обвел окрестности бешеным оком, явно намереваясь отыскать в хламе рычаг понадежнее, — и тут за дверью послышались тихие шаги. Гоша прильнул к смотровому оконцу.
— Рокса?! Живой, черт полосатый! Мотин, Рокса жив! А Гайка? Гайка где? Его не ранило?
Рокса подошел плавным скользящим шагом — так индейцы ходят на охоте.
— Рокса, чертяка, живой… Там так рвануло, что я подумал: хана вам, ребята…
— Это граната. Пришлось пожертвовать. Вы оба живы?
— Да мы-то оба, Мотину вон щеку немного посекло камнем, а так — живы. Дверь заклинило.
— Никак? — Рокса дернул со своей стороны раз, другой. — Крепко. Молодец, Гайка.
Откуда-то снизу послышалось сопение, и в поле зрения появился Гайка — он, очевидно, все это время тихо сидел под дверью.
— Гайка… — ничего не понимая, благостно прогудел Гоша, — живой. Что там у вас стряслось?
— Побежали, Гайка, — тихо сказал Рокса, без надобности поправляя и так крепко сидящую портупею. — Нам еще далеко бежать.
— Э, ребята, вы чего, ребята? — Гоша по-прежнему ничего не понимал, но уже забеспокоился: в этом мире, конечно же, умели шутить, но вряд ли шутили ТАК. — Дверь-то помогите открыть!
— Если Гайка заклинил — уже ничем не откроешь, — сообщил Рокса.
— Извините, — сказал Гайка, пряча глаза и пятясь.
— Дурак, — улыбнулся Рокса, кивая на Гайку. — Извиняешься. А они бы тебе «извините» не сказали. Да, герои?
Они точно не шутили.
— За что? Мы же такие же, как вы. Мы же люди.
— Это ты так думаешь, герой. А на самом деле ты такой же враг, как и они. Только ты хуже.
— Идиот, что же ты делаешь! — Гоша в неистовстве вцепился в решетку. — Мы же хотим спасти мир! Человечество спасти!
— Герой… — усмехнулся Рокса, отступая. — Ты дурак или на самом деле ничего не понимаешь? Это ты Гайке мозги мог запудрить… Да что Гайке — я тоже вначале клюнул. А потом, пока шли, задумался. И очень нехорошая картина мне представилась. Ведь вы, герои, хотите время изменить, так? Чтобы «мешки» никогда не появились, верно? Вроде бы замечательно, вроде бы чудесно. Только вот скажи, герой: если время действительно изменится и «мешков» не будет, смогу ли родиться я? Вот то-то, не знаешь. А если даже и рожусь, если даже буду благодаря вам жить там, наверху, под солнышком, жить свободно и счастливо — это ведь все равно буду уже не я. Разве ты этого не понимаешь?
Гоша ничего не ответил и лишь ошарашенно смотрел на парня.
— Может, и не понимаешь — какая сейчас разница? Главное не в том, понимал или нет, главное в том, что делал.
— Рокса, сучонок, — с тоской выговорил наконец Гоша. — Пока вы по норам прячетесь, мы же…
— Пока мы воюем, у нас есть шанс, что мы будем жить! В грязи ли, в голоде ли, под страхом смерти — но будем! — зло оборвал его Рокса. Он не хотел говорить и тем более не хотел говорить долго. Он сделал свое дело, и теперь нужно было бежать. Поэтому в голосе, доселе спокойном, появились нотки раздражения. — А ты своей победой нам всем подписываешь смертный приговор, понял? Ты изменишь историю, а будет ли в новой место для меня, для Гайки, Вадима Мелкого, для всех, кто корячится тут? Я с десяти лет таскаю пушку, на мне шрамов — как у тебя волос на умной голове, у Вадика все родные полегли на этой войне. А ты хочешь все это зачеркнуть? И наши жизни, и то, через что мы прошли? Получается, что все это зря? И то, что мой отец умер в сорок, и то, что мой дед… Да что они — ты все поколения, что жили после появления «мешков», вычеркиваешь, всех, под корень. Я же не дурак, герой, я же соображаю.
— А про человечество ты не думал, гад? Не про тех, кто сгинет через лет триста-четыреста, а про тех, кто мог бы жить и через пять тысяч лет?
Рокса дернулся было, но взял себя в руки. Длинно сплюнул и утер губы.
— Ты мне высокие слова не говори, герой. Те, кто умер, — их уже нет, и я их не знаю. А те, кто будет после нас, — их еще нет. Какое мне дело до того, чего нет? Так что человечество — это те, кто сейчас и здесь. Те, кого я знаю. Кого я помню. А ты их хочешь убить. Я лучше всю жизнь — сколько мне осталось — от «мешков» бегать буду, понял, герой?
Он отшагнул назад, в зыбкую тень прохода.
— Так что для меня что ты, герой, что «мешок». Только «мешки» я убиваю, а тебя — не могу. Ты же все-таки человек. Я поэтому и вернулся, чтобы убедиться, что вы живы. Помирайте своей смертью. Прощай. И ты, Мотин, тоже прощай! — крикнул Рокса и подтолкнул Гайку.
Гоша завыл, затряс решетку, но они уже уходили, уходили безвозвратно, таяли в сумраке коридора, и не было такой силы — Гоша знал это, — которая заставила бы их вернуться.
22.
Гоша отпрянул от двери, словно его дернуло током, заметался, закружился по залу, пиная металлический хлам. А на Мотина, наоборот, навалилась апатия. Он отошел на несколько шагов в сторону и уселся под высокой стеной из переплетенных металлических и резиновых рук и ног, трубок, мятых голов и корпусов, такой несуразный, потерянный, НЕНУЖНЫЙ ЗДЕСЬ.
— Ну что, — произнес Мотин без торжества, — видишь? Не один я такой, когда говорил, что не нужно вмешиваться.
— Вижу, что много вас, — ответил Гоша, остервенело поддев пустую черепную коробку кибера. Коробка улетела далеко, ударилась о завал и загремела по полу. Вот и поговорили.
Несколько минут так и было: Мотин тихо сидел, а Гоша метался, кидался на стены, даже убежал опять к заваленному лазу, сунулся туда снова — словно за эти минуту каменная пробка вдруг исчезла.
Потом, немного успокоившись, вернулся к Мотину.
— Ну, — спросил требовательно, — что думаешь?
— Думаю, что случится быстрее: мы умрем без воды и еды, или вначале съедим друг друга, — исподлобья глядя на Гошу, попытался тихо пошутить Мотин. Сказал он это преувеличенно четко и негромко выговаривая слова — чтобы не дай бог дрогнул голос, проскочили истерические нотки. Мотин понимал, что ситуация безнадежна. Это только в кино в последний момент может примчаться кавалерия и всех спасти, а вот в жизни если амба наступает, то уже точно и без кавалерии. Но вот ведь какое дело: теперь — именно теперь — ему не хотелось ныть и обвинять. Да, Гоша был виноват, что втравил его в эту историю — и тем не менее… Порезал бы дома палец — простонал бы, пошипел. А сейчас Мотину не хотелось показывать свою слабость. Какой смысл портить истерикой последние часы?
— Типун тебе на мясистый отросток, — пробормотал Гоша. Задрав голову, он попытался рассмотреть, что там на темном потолке. — Воздуху нас не закончится, даже если бы эти уроды задраили оконце намертво: все равно тут должна быть какая-то вентиляция. Так что скорее всего, мы будем жить достаточно долго, хотя и не совсем счастливо — если только не научимся варить вот этот суповой набор, — кивнул он на залежи роботов. — Черт, неужели там никакой дыры нет?