Настороженное: «Да?..»
«Я хочу, чтобы ты надела маску».
Облегчение: «Какую?»
«У меня с собой», — ответил он уклончиво.
Женщина пожала плечами: «Ладно. Давайте рассчитаемся».
Он отдал деньги, потом достал маску, выполненную одним умельцем в далекой деревне по его специальному заказу.
Женщина хмыкнула, надела маску и стала ЕЮ.
Вновь сбывалась его мечта: он обладал ЕЮ, он брал ЕЕ жестко, быстро и нарочито грубо — за все отказы, что были до НЕЕ, за все взгляды, которые не видели его, за вечный страх быть отвергнутым. Он брал ЕЕ, и ОНА билась и стонала под ним от страсти, и это наполняло его уверенностью в себе; только чем дольше все продолжалось, тем яснее становилась ему наигранность ЕЕ чувств. ОНА опять обманывала его, опять смеялась над ним. Даже под ним ОНА отвергала его.
И он взревел, и его пальцы нашли ЕЕ горло, и ОНА закричала, но крик стал хрипом, сдавленным бульканьем, а потом и вовсе прервался, и ужас, с которым смотрели на него глаза сквозь прорези маски — ЕЕ глаза! — позволил ему кончить.
С минуту он блаженно лежал рядом с телом, ощущая полное удовлетворение и с легкой печалью провожая отпускавшую разум страсть, чувство свободы и силы, но нужно было вставать и отступать, пока багровая пелена окончательно не рассеялась, потому что она поможет замести следы, поможет ничего не забыть, и тогда можно будет вновь спокойно жить, ловить невидящий его взгляд, отступать в сторону и мечтать — неделю, две, месяц, — пока желание не вернется, не заполнит его, медленно и неотвратимо вытесняя остальные интересы, не замкнет разум на себя, и он опять превратится в кипящий сосуд, и вновь осознает себя в пустой комнате.
СТРАХ
Он не мог забыть свое первое убийство, как ни желал этого. Наследство ненавистного дядюшки, полупарализованного и не без гусей в голове, передозировка барбитуратов — бытовуха, но с нее начался этот порочный круг, который лишь расширяется и не выпускает его из себя. Дело в том, что у убийства были свидетели. Даже не свидетели, а те, кто МОГ что-то видеть. И он был вынужден убить и их тоже. Но чем больше он убивал, тем больше становилось свидетелей.
Он перестал нормально спать, потому что любой шорох мог оказаться шагами, возмездием. Когда он понимал, что его могла видеть еще одна группа людей, его бросало в жар и в холод; он знал, что времени нет, что его могут сдать в любую минуту, и летел сломя голову, с недоработанным планом, импровизировал на ходу и убивал.
Наследство давно присудили ему, и это было хорошо, потому что теперь отпала необходимость отвлекаться на другие проблемы типа работы и существенно расширились возможности заметать следы. Он покупал наемников, чтобы устранять свидетелей, а потом других, чтобы убрать убийц. Но все равно в конце он убивал сам. Он понимал, что по-настоящему обезопасить себя можно, лишь действуя с максимальной жестокостью, то есть убивая саму возможность какого-либо знания о себе.
И только иногда, днем, он страдал не от страха, а от осознания потери: ведь добивался он этих денег не для такой жизни, ведь были какие-то планы, мечты… Только он больше не помнил их. Рассудок отказывался концентрироваться на отвлеченных понятиях, а таковыми он считал все, не касающиеся поиска свидетелей и планирования убийств. Он хотел бы действовать планомерно, но страх заставлял его совершать судорожные движения и судорожные поступки, и, может быть, в бессистемности была его сила.
Он нагнал своего очередного свидетеля в темном переулке. Вспотевшая левая рука сжала в кармане рукоятку револьвера. Поравнявшись со свидетелем, он схватил его правой рукой за шиворот, пинком под колени бросил на асфальт, ткнул револьвером за ухо и дважды спустил курок. Дуплетное эхо прокатилось по улице. Он втянул голову в плечи и, нырнув в тень, быстро пошел прочь.
Дома переулка полыхали ему в спину глазницами окон, и его вновь забила дрожь.
СОН
Иллюзорность мира потрясает.
Литература говорит, что я интроверт до предела, но это не мешает мне ощущать мир как экран телевизора, по которому показывают пьесу, созданную специально для меня и только мне одному. Но по-настоящему пугает понимание того, что мир РЕАЛЕН — там, за звенящей пустотой, за ватой, поглощающей высокие звуки, вне тумана, пропитавшего мой мозг и искажающего лица, что актеры с экрана тоже ВИДЯТ меня.
Я хочу боли — боль пробудит меня ото сна.
Я боюсь боли — мое тело помнит ее жестокость.
Лучше я причиню боль другим — может быть, их крики помогут мне проснуться…
ИНИЦИАЦИЯ
СТРАСТЬ
Женщины в городе поменяли лица. Теперь, куда бы я ни посмотрел, я вижу ЕЕ лицо; они все стали как ОНА, и мне больше не нужна маска. Телевизор в комнате говорит ЕЕ голосом. Окна домов — цвета ЕЕ глаз. Но меня это не радует, потому что ОНА одна! Они прячут ЕЕ, но я найду… Я не знаю, чего во мне больше: любви или ненависти, — мне кажется, это одно и то же чувство. Я ненавижу ЕЕ, и это придает моей жизни смысл, я ищу ЕЕ, и мне нет покоя, я ошибаюсь и с трепещущим сердцем пытаюсь исправить свои ошибки, я горю. Я должен владеть ЕЮ. Сначала я накажу ЕЕ своей любовью, а потом убью.
Но меня пугает эта одноликая толпа, и даже статуи имеют ЕЕ лицо и тело, они двигаются, когда на них не смотришь. Мне кажется, ОНА растворилась в них, отдала каждой из них частичку своей души, маленькую себя. Тогда мне придется трахнуть и убить их всех.
СТРАХ
Я сам выстроил для себя западню. Я убил слишком много народа, и еще. больше могли что-нибудь видеть, что-нибудь слышать, что-нибудь ощущать. Почти все знают меня в лицо, а ветер листьями тополей шепчет мое имя. Нигде я не могу быть в безопасности — кровь хозяев, выплеснутая на стены, разбудила дома, и они тоже хотят мести. Таким образом, я уже не могу сойти со своего пути, а значит, вынужден и впредь действовать с абсолютной жестокостью.
Я подорвал десятиэтажку на окраине, я спалил сквер Декабристов. Теперь даже небо хочет моей смерти: облака лепят сцены, кого и как я убивал.
СОН
Убийства наполняют меня новым, неведомым ранее чувством — чувством новой свободы, безграничной мощи и абсолютной власти. Это сродни экстазу, это больше чем жизнь. Но я ошибся: чем больше я убиваю, тем гуще становится туман моего разума. Мир расплывчат, металлические стоны города более понятны, чем речь людей. То, что я отошел от мира, не значит, что мир отринул меня, но это значит, что я сверху. Пользуясь моей невнимательностью, город может растоптать меня, но иногда я способен развернуть его улицы в нужную мне сторону. И все равно я не могу создать поток такой силы, чтобы он смыл туман в моем мозгу. А может, мир действительно нереален и существую только я? Мой разум сопротивляется этой приятной мысли хотя бы потому, что существуют еще как минимум двое: их дыхание диссонирует с механическими вздохами Вселенной, их движения не вписываются в органическую ткань мироздания. Я пойду к женщинам, ставшим на удивление похожими друг на друга, и спрошу у них про первого. Я буду слушать сточную канаву у фабрики и узнаю имя второго.
Может быть, вместе мы сможем сделать то, что я не смог сделать в одиночку.
ИНТЕРЛЮДИЯ
В сумеречной комнате они вращались друг вокруг друга, как танцующие в невесомости астероиды, хотя двигался из них только один: высокий статный мужчина, весь в черном — брюки, водолазка, пиджак, — с матово-белой восьмигранной звездой на шее. Он говорил:
— …наше родство. Родство душ, если хотите. Может, мы вообще триединство? — Он улыбнулся. — И в этом наша сила.
Второй человек в комнате — маленький, диспропорциональный, с неправильно сросшейся заячьей губой — совершал руками судорожные движения, и его горящие пальцы рисовали в воздухе образ женщины.