— И — раз-два, взяли!.. И еще, взяли!.. — разносился зычный голос. Кричал и отдавал команды он, разумеется, на древнеегипетском, но интонации были столь выразительны, что понимались без перевода. Впрочем, за проведенное здесь время Стас успел выучить дюжину-другую слов — вполне достаточно, чтобы найти общий язык с местными.
Еще один слаженный толчок десятков потных человеческих тел, и монолит чуть продвинулся по широкому пандусу вперед, дав возможность секундной передышки. Мимо толкающих плиту прошли, протащились вниз три десятка других рабочих, коим предстояло впрягаться в новый камень у подножия храма и тягать его под неумолкающие стуки барабанов и крики вверх, на второй строящийся ярус. Всего, по слухам, их должно было быть три.
Полтора месяца… вернее, сорок восемь дней… Стас попытался вспомнить тот, покинутый, мир, но вспоминалось плохо, будто ушедший в небытие, полузабытый сон. Лена, Танюшка… Жека с его россказнями… «Осирис». Смуглый менеджер с перстнем…
Прочитав условия договора, Стас сказал, что подумает до завтра. Менеджер наклонил голову в знак согласия. Дома Стас с Ленкой до полуночи полушепотом разговаривали на кухне, чтобы не разбудить дочку. Лена отговаривала его, повторяла, что это подозрительно и странно… но — деньги. Проклятые деньги! И жена, и Стас прекрасно понимали, что нигде он не сможет заработать столько, сколько предлагает «Осирис». Что контора за полгода работы предлагает обеспеченность на ближайшие лет десять. Что они разом выберутся из унижения вечно просящих в долг до ближайшей шабашки и заживут как все… как положено жить. Что… да еще слишком много таких «что», о которых всегда думается с душевной мукой, как о вновь разбередившейся ране.
Наконец Ленка сдалась, сказав «делай как знаешь». Стас кивнул, обнял жену, и они еще долго сидели так, молча, под светом заливавшей кухоньку луны.
Наутро он сразу поехал туда и сказал, что согласен. Менеджер лишь молча кивнул и жестом пригласил Стаса в следующую комнату. Там стояла странная штуковина, похожая одновременно и на разукрашенную гирляндами телефонную будку, и на поставленный вертикально саркофаг. Мигали какие-то огоньки, что-то гудело, шипело, скрежетало… Стас не успел ничего рассмотреть, как его попросили войти внутрь «саркофага». Крышка захлопнулась, гудение перешло в вой, вызвав приступ головокружения и ощущение падения в никуда…
И все. Он здесь.
Сорок восемь дней из ста восьмидесяти по контракту.
Стас улыбнулся печально. В конце концов, участвовать в постройке храма великой владычицы Верхнего и Нижнего Египта царицы Хатшепсут, дочери бога Амона, — ну разве это не работа по его специальности? Да еще на которую отбирают только лучших. Только достойнейших быть строителями Джесер джесеру — священнейшего из священных мест фиванского некрополя — каждое утро отправляют к скалам, из которых медленно, но верно выступает огромный храм.
Подобного он нигде и никогда не видел. Хотя историю Египта времен фараонов знал вроде бы неплохо. Но только в его знаниях обнаружился досадный пробел, восполнять который предстояло на своем горбу, познавая могущество Египта времен Восемнадцатой династии. Исходить некрополь, уже застроенный бесчисленными гробницами фараонов и их приближенных, заглядываясь на поразительные творения зодчих, живших порой за полторы тысячи лет назад. До нынешнего его времени. Начиная с тех, кто строил храм первому правителю Фив, основателю Одиннадцатой династии Ментухотепу Небхепетра. Святилище фараона здесь, недалеко от нынешнего места строительства, в сотне метров, и во многом похоже на ныне возводимое. Но сколь мало и убого кажется оно в сравнении с храмом Хатшепсут, детская возня в кубики. Впрочем, его построили очень давно. Даже по меркам времени, в котором Стас теперь пребывал.
Джесер джесеру, возводился в отдалении от построек других правителей, в самой глуби некрополя, словно бросал вызов всем предыдущим правителям. Это и был вызов: впервые на трон Египта взошла женщина, провозгласившая свое божественное происхождение и дерзновенное равенство прежним царям, тысячелетняя история которых записана на стенах храма Амона в далеком Карнаке. Не регентом при малолетнем сыне, Тутмосе Третьем стала она, но полноправной правительницей Обеих Земель. А чтобы доказать это, предприняла поход в загадочную страну Пунт, завершившийся блистательной победой: местные жители, едва увидев мощь египетского флота и войска, сразу признали себя вассалами Египта. И обильные дары потекли нескончаемым потоком в великодержавные Фивы.
Здесь была часть этих даров: на свободных от стройки территориях разбивался сад, целиком состоящий из деревьев и кустарников неведомой страны. Еще ближе к храму вырывались два Т-образных озера — мимо них и пролегал путь в храм, — от самой границы орошаемых земель, отмеченных мощными пилонами в виде ярко раскрашенных сфинксов — возле них в шалашах ютились создатели комплекса — и до изножья нижнего пандуса. Путь, предназначенный жрецам святилища. И самой Хатшепсут.
Стас видел ее всего лишь раз, две недели назад. Тогда он еще только привыкал к яростной дневной жаре, ночью сменяющейся лютым холодом, к работе от рассвета до заката, к самим рассветам и закатам, более походящим на включение и выключение света в огромной зале — столь стремительно они проходили.
Царица явилась взглянуть на воплощение своей мысли, на творение рук своего архитектора. Молодая еще женщина в одеждах фараона, решительно выступавшая впереди длинной процессии. Невысокая ростом, она не терялась на фоне мощных стражей, напротив, оттеняла их и статью, и шагом; а всяким словом или жестом низводила до собственной тени. Всех, кроме зодчего. Стасу достаточно было взгляда, чтобы понять причину.
День только разгорался: солнце, уподобленное пушечному ядру, выстрелило из-за восточного гребня скал и стало стремительно карабкаться в зенит, орошая омертвелый воздух жаром утра. При появлении процессии смолкли барабанщики, наступила непривычная тишина. «На колени!» — поспешил рявкнуть надсмотрщик, сам незамедлительно падая ниц. И вся многотысячная толпа, зашевелившись разом в последнем движении, трепетно замерла. Царица взошла на пандус, свита суетливо толпилась окрест; одним движением руки Хатшепсут повелела всем, кроме архитектора, оставить ее. Подняла глаза: на нее смотрели десятки собственных изображений пилястр — колоссальных статуй царицы в образе Осириса, в белом одеянии, со скрещенными на груди руками, удерживающими царские скипетры с длинной подвесной бородкой. Хатшепсут улыбнулась чему-то, фараон должен во всем быть фараоном, примерно так сказала она. И прошла в дальние пределы первого яруса храма, мимо замерших резчиков, изображавших на стенах доставку обелисков из каменоломен близ священного Карнака к вырубленному глубоко в недрах скалы, почти готовому святилищу Осириса. Стас слышал ее голос, звучным эхом разносившийся по портикам, она говорила с одним только зодчим Сененмутом, но акустика храма позволяла им лишь беседовать о будущем храма и молчать о себе. Впрочем, обоим хватало и перехваченных украдкой взглядов, от которых Сененмут останавливал речь, а царица потупляла взор.
Стас смотрел на них, склонив голову, пристально разглядывал две фигуры, и сердце его невольно то замирало, то билось, все убыстряя темп. Он уже слышал о младшей дочери Хатшепсут — Меритре, рожденной в союзе с Сененмутом, теперь зодчий является ее наставником. Первая, Нефрура, уже покинула сей бренный мир, верно, еще больше сблизив, говорящих сейчас о царстве Осириса словами, за каждым из которых скрывался иной смысл. Стас опустил глаза, сморгнул невольно: тысячелетнее горе вернулось к нему, промчавшись сквозь века и отыскав его даже здесь, в заупокойном храме. Слишком близкая, невыносимо похожая история. Будто специально для него повторившаяся.
Царица и Сененмут ушли незаметно, лишь внове зазвучавшие барабаны вернули Стаса в привычный ритм работы. Но Хатшепсут еще долго являлась ему во снах, обретшая в них невыносимо знакомые черты, и этим будоража и без того переполненный впечатлениями разум, покуда единообразие действий не истерло первые, самые острые воспоминания о прекрасной царице и вечные жажда и голод не вернули его назад, к камням, где горячий воздух, налетавший со стороны пустыни, обжигал носоглотку и легкие, скрипел на зубах мелким песком, а вездесущая пыль липла к потной коже, к вечеру покрывавшейся коркой соленой грязи.