Уже в первую неделю кожа Стаса загорела до оттенка круто заваренного чая, сделав его похожим на местного, и лишь рост да выгоревшие на солнце светлые волосы выдавали в нем пришельца из иного времени.
Впрочем, в глаза его внешность почти не бросалась. Здесь было полно наемных работников из самых разных времен и стран, большинство из XIX–XX веков. Но были и такие, что пришли из начала следующего века и даже немного позже. Сокровища страны Пунт позволяли царице не скупиться на рабочую силу, которой, видимо, не хватало даже в Обеих Землях.
Поначалу Стас держался обособленно: он прибыл в одиночку, в то время как остальные оказывались на земле Египта группами в несколько человек, порой до дюжины. А потом познакомился с Вениамином из особенно большой компании, прибывшей незадолго до его появления. Вениамин завербовался в конторе «Осириса» в 2015 году, можно сказать, дал деру, когда в его родном Ростове-на-Дону случилась серьезная заварушка, стоившая немалой крови жителям города. Если верить его рассказам, тогда настала пора вербоваться куда угодно, хоть в пекло, лишь бы унести ноги.
Очень быстро они стали друзьями — как-никак, почти земляки. Странно было, что в «Осирисе» все же взяли Вениамина — сильно отличался он от здешнего контингента. Худой, нескладный, в очках с тяжелыми линзами. Он раньше работал в туристической компании, финансировавшей археологические экспедиции местного музея, сам неоднократно участвовал в них, увлекался трудами Льва Гумилева и мечтал отыскать нечто необыкновенное. Можно сказать, ему это удалось.
Очки в сочетании с набедренной повязкой смотрелись диковато. Обгоревший Вениамин здорово походил на Махатму Ганди.
— Меня в учебниках истории всегда удивляли масштабы древнего строительства, — говорил он вечерами, когда они хлебали самодельными ложками супец, составлявший их ужин. — Взять те же пирамиды. Там на строительстве трудились сто тысяч человек, там — чуть не двести. Но ведь людей-то в те времена было намного меньше, чем в наше! Даже если согнать в рабство все окрестное население, столько не наберется… А военные кампании, проводившиеся в самый разгар храмового строительства? Египет вечно воевал с соседями.
— Знаешь, а я в толк никак не возьму, каким ма-каром жрецы выискали способ перемещения во времени.
— Вот этого я и сам понять не в состоянии. Хотя расспрашивал, разнюхивал долго. Только одна гипотеза, и то довольно бредовая. Но, тем не менее, о чем-то подобном обмолвился жрец Осириса, когда совершал ритуал над умершим надсмотрщиком — незадолго до твоего прибытия. Похоже, около тысячи лет назад в одном из заброшенных храмов в Гизе жрецы нашли машину времени, оставшуюся, как утверждается, еще от потонувшей Атлантиды. По крайней мере, на это напирал сам жрец. Вполне в рабочем состоянии. Жрецы, видно, сразу смекнули, как использовать аппарат для своей выгоды. Раз не хватает рабочих рук для строительства тех же пирамид — теперь их можно нанять в любом будущем. А вербовать народ — что может быть проще? Достаточно найти подходящее место и время.
— Это верно, платят здесь хорошо, вот и отбоя от желающих поработать нет. Как только приходит нужда, а она на нашей планете частый гость, и хоть в Средние века, хоть в твое, хоть в мое время.
— Ты прав. И уходящему на заработок уже неважно, чего это будет стоить. Взять меня, мне было главное уйти. А остальное казалось настолько несущественным… после всего случившегося, — Вениамин замолкал, вспоминая. А потом продолжал с новой ноты: — Нет, я не зря попал именно сюда. В страну, где культ мертвых, культ Осириса, наиважнейший из всех. Знаешь, здесь только раб или самый последний бедняк не может позволить себе мумификацию, обеспечивающую прямую дорогу к судие вечного царства. Что говорить о прочих. Ведь у них по рукам чуть не шпаргалка ходит, какие три вопроса может задать Осирис добравшейся до него душе — и от правильности ответов зависит, получит ли душа успокоение или будет вечно бродить, обретая лишь краткий приют в собственном мумифицированном теле.
— Да, смешной народ…
— Просто глубоко верующий в смерть и всю свою сознательную жизнь готовящий себя к ней, — отвечал Вениамин. — В отличие от нас, ни во что, кроме денег, не верующих. Иначе не сидели бы мы здесь.
— И все же я считаю себя христианином, — возражал обычно Стас. — А потому верю в жизнь, ибо Христос «восстал из мертвых, смертию смерть поправ».
— А ожидание конца света и царствия грядущего, не означает ли все той же подготовки к переходу в иное состояние?
— Но в жизнь вечную.
— Ну, хорошо, скажи мне, возможна ли по сути своей вечная жизнь? И что подразумевать под вечностью — время существования нашей вселенной? Или нечто большее?
— После конца вселенной времени просто не будет, по крайней мере, так считает наука. И тогда жизнь, коли она сохранится, вполне может считать себя вечной.
— Да она попросту не заметит такой вечности. Ведь жизнь всегда есть ожидание чего-либо. А безвременье — удел ее извечной подружки.
И следом, помимо других доводов, Вениамин обычно приводил известный афоризм о том, что «жизнь — это смертельная болезнь, передающаяся половым путем». А если Стас оказывался бит его аргументами, читал любимое хокку, написанное позабытым автором, в противовес всему сказанному ранее, дабы возобновить их диалог:
«Смерти боятся все.
Но если бы смерть любили —
Кто бы тогда остался?»
Подобные споры у них возникали довольно часто за все время их знакомства. Но особенно в самые последние дни, когда Вениамина подкосила болотная лихорадка. К несчастью этих мест, обычное дело среди туземцев и строителей некрополя.
Осмотревший наскоро больного, жрец Осириса дал знать: недужному осталось недолго. Если не быть готовым, его душа вечно будет блуждать по миру, не зная покоя, не находя даже кратковременного пристанища в собственном мумифицированном теле. Но Вениамин покачал головой в ответ на предложение о процедуре приобщения к таинству: все заработанное золото он пожелал перевести в Ростов. «Кому?» — спросил жрец, и по тону его голоса стало ясным главное: «Осирис» прекратил свою деятельность в этом времени, в этом городе; контора спешно закрылась, обрезая последнюю связь с прошлым будущим.
Тогда он кивнул в сторону Стаса.
— Все равно у меня никого из близких уже нет, — хрипел он, обращая тусклые глаза, заполненные послеполуденным зноем разлившейся по телу болезни. — Все ушли, только я и остался. Хотел сделать подарок одной… да видно не судьба…
Он неожиданно приподнялся на локтях, вгляделся в задремавшего Стаса — время неумолимо скатывалось к полуночи, над некрополем всходила кровавая луна, до рассвета пожинавшая свой тяжкий урожай. Каждый день уходило несколько человек: уставших, не выдержавших, сломавшихся, махнувших рукой. Очнувшись от дремы, Стас поглядел на друга и осознал с колющей болью в сердце, что и этот день не будет исключением. Вот только среди ушедших будет и самый дорогой ему человек на окрестные несколько тысяч лет.
От этой мысли он вздрогнул, словно лихорадка передалась и ему.
— Знаешь, почему я здесь? — спросил Вениамин. — Почему я решил бросить все после декабрьских погромов и бежать куда глаза глядят? — Стас покачал головой. — Все дело в нем. В храме.
Он попытался поднять руку, но силы оставили болящего, Вениамин снова упал на камышовую подстилку. Стас поднял его, привалил к неостывшему камню, обломку храма.