Мишель Кох спустился в гостиничный бар – надо успокоиться и все обдумать. Народу немного, но в одиночестве не посидишь. Местечко он нашел, крайний стул за стойкой у самой стены-зеркала. Слева, разумеется, тоже был стул, но пока пустующий.
Кох, большой ценитель виски, взял «Джек Дэниелс»: он не только видел цвет напитка и чувствовал аромат, но и долго ощущал послевкусие. Одна порция нервы не смягчила; Кох удивился, потому что нервы не смягчила и вторая порция. Возможно, успокоило бы третье виски, но над ухом глуховато-насмешливый голос спросил:
– Как дела?
– Контракт пропал, – вполголоса сообщил Кох.
Рядом с ним сидел мужчина в темных очках, которые держались не на заушных оглобельках, а на крутом горбу его носа. Черные волосы закрывали лоб до самых очков. Впалые щеки с коротко-модной щетинкой темнили кожу. И Кох подумал, что это лицо он назвал бы тонированным.
– В банке был?
– Что там делать без контракта? – удивился Кох.
– И они тебя вообще не видели?
– Разумеется, нет.
– Пойдешь.
– Вез контракта?
– С контрактом,
– Я же сказал: контракт исчез.
– Контракт не исчез.
Кох кивнул: контракт не исчез, а это он отупел. Пришлось подозвать бармена и взять третью порцию виски. Своему мрачному соседу он ничего не предложил, потому что перед мрачным соседом стоял полный бокал коньяка граммов на триста. Поскольку и после этой порции виски в голове не просветлело, Кох сообщил:
– Слишком большой риск.
– А ты рискни.
– Я уже сидел, с меня хватит.
Мужчина слегка опустил очки – глаза за стеклами оказались такими же черными. Ноздри раздулись так, что, похоже, увеличился и горб на носу. На Коха повеяло крепким коньяком, который перебил его виски, словно задушил. Голос, без всякой глухоты и насмешки, поинтересовался довольно-таки громко:
– Миша, ты забыл?
– Что забыл?
– Как отправил в Турцию контейнер с русскими проститутками и две из них задохнулись? Мы тебя отмазали. А девчонку, которую ты изнасиловал в Мюнхене?
– Она отказалась от обвинений, – промямлил Кох.
– Ну да, после того, как мы подарили ей норковую шубу.
Кох судорожно допил виски, словно хотел захлебнуться. Дилемма… Выбор, как правило, между плохим и хорошим. У него был выбор между плохим и очень плохим. Идти в банк за деньгами с поддельной подписью… А если банкирам взбредет позвонить в фирму? Не ходить же в банк значило порвать отношения с людьми, которые опаснее милиции. Выход оставался один, тем более он был близок к правде:
– Я боюсь не за себя, а за всю операцию: по-моему, за мной следят.
– Кто?
– Кто же, кроме милиции?
– Как узнал?
– Ушел из номера и у порога положил пять кнопок. Вернулся, посчитал: двух нет.
– Ну и что?
– Впились в подошву тому, кто входил без меня.
– Уборщица…
– Оставил волосинку на замке кейса – нету.
– Сдуло…
– В кейсе газету положил на газету, чтобы верхняя закрывала пять строчек. Вернулся, газета закрывает три строчки.
Его сосед прижал стекла к глазам так, как слабовидящие очки не носят. Осушив бокал, он приказал:
– Пойдем-ка в твой номер.
13
Впервые за год жена в субботу не работала: взяла машину и поехала на дачу. Геннадий Федорович остался дома, а точнее, вечером он должен был идти в гости к однокашнику; если еще точнее, то он искал работу. На должность учителя его взяла бы любая школа – он искал дело, где можно было бы реализовать свои педагогические идеи.
Свои педагогические идеи…
История с женой и собственный уход из школы пробили в них, в педагогических идеях, мрачную брешь. Он не ставил двойки, школьников не наказывал и был против любого давления на их психику. Но ему сообщали, что ребята покуривают сигареты и пробуют травку, пьют пиво и вино… Его практика свободного воспитания походила на лекцию об искусстве, например, в вытрезвителе. Те, кто выжил его из школы и угрожал жене, тоже когда-то были учениками и выросли бандитами. Преступники в большинстве молодые ребята, недавние школьники или вообще несовершеннолетние. Получалось, что криминал вызревал в классах. Выходит, его педагогическая деятельность схожа с политикой государства: гуманизация наказания на фоне растущей преступности.
Монотонно запел телефон. То ли его пальцы заплелись в галстучном узле, то ли он шел слишком медленно, но трубка не отозвалась.
Геннадий Федорович достал раздутую папку, уже начавшую приобретать архивный вид. Рукопись брошенной книги. Название показалось несовременным: «Сопряжение школьного и семейного воспитания». Что за «сопряжение»?
Телефон опять загудел. Теперь Геннадий Федорович успел, трубку снял во время и даже успел поаллокать. Но ему опять не ответили.
Он сел за письменный стол, который у них с женой был общим: она здесь почти не работала, проводя все время в фирме. От папки шел запах дерева, вернее, лежалой бумаги. В большом конверте топорщились разномерные листки с записями. Почему он их отложил? Не шли к теме воспитания…
Телефон-трубка, положенная рядом, заурчала. И уже в третий раз не ответили на его голос: видимо, кто-то ошибался номером и не хотел в этом признаться.
Геннадий Федорович взял эти мелкие записи, они не годились к вопросу о школьно-семейном воспитании. Но не из таких ли поступков со временем зреет криминал? Трехлетний ребенок смотрел по телевизору боевик, а когда экран выключили, подошел к своему любимому синтетическому Мишке и начал избивать его ногами – как в боевике.
Звонил телефон. Геннадий Федорович взял трубку, полагая, что вновь ошиблись. Но женский – или юношеский? – голос попросил:
– Можно Евгению Маратовну?
– Ее нет.
– А когда будет?
– Она уехала на дачу. Что-нибудь передать?
Но его уже не слушали. Геннадий Федорович пожал плечами и погрузился в заметки. Школьники стали получать записки: положи за доску пять рублей, принеси из дому фонарик, с тебя две бутылки пепси-колы, положи за цветочный горшок свои часы, спрячь под третий подоконник один доллар, под твоим столом должны лежать три пачки чипсов… За невыполнение – кара. От иголочных уколов до яда в чай. Детский рэкет?
Трубка звонила. Он предположил, что звонившая девушка решила-таки договорить. Звонившая девушка зевнула. Геннадий Федорович раздраженно отключился.
Следующая заметка была немного смешной.
Западня. Ребята выкопали полуметровую яму, поставили в нее ведро с водой и сверху замаскировали. Провалился физрук. Решили, что это детские шалости.
Звонила трубка. И опять молчала, даже зевков не было:
– Что же вы молчите?
Вот теперь, в ответ, зевнули протяжно и откровенно – даже хрустнула какая-то кость, видимо, в шейных позвонках. Геннадий Федорович не выдержал:
– Сперва проспись.
Положив трубку, он вытащил новую заметку. И мгновенно вспомнил случай, ославивший его школу. Мальчишки надели на кошку полиэтиленовый мешочек и смотрели, как она задыхается. Почему эту историю он старался замять всеми силами? Ведь не потому, что боялся за свое место. Вспомнил: потому, что мальчишки объяснили – они видели в кино, как таким образом бандиты расправились с человеком. А они всего лишь с кошкой…
Трубка звонила. Геннадий Федорович решил ее не брать. Но она звонила упорно и как-то надсадно. Поздняя мысль точно его спохватила – могла звонить из машины Евгения.
– Да-да!
– Учитель? – спросил мужской голос басовито-насмешливо.
И Геннадий Федорович мгновенно догадался: жена рассказывала про эти угрожающие басовитые звонки. Помолчав, он согласился:
– Ну, учитель.
– Сидишь без работы?
– Допустим.
– Это еще цветочки, а ягодки впереди.
– Что вам нужно? – почти прикрикнул бывший директор, как иногда повышал голос на хулиганов.