– Разумеется, моя!
– Не соблаговолите ли вылезти? Есть разговор.
Недоумевая, я выбрался на тротуар.
– Взгляните, – сказал полицейский. – Вы нарушили правила стоянки. Здесь красный бордюр.
– Ничего подобного! – возмутился я. – В красной зоне только передний бампер, а колеса далеко за чертой, и я никому не мешаю. Могли бы уж сделать мне поблажку…
– Не спорьте со мной, сэр, – устало процедил полицейский, извлекая из кармана книжечку с квитанциями. – Обычно я ограничиваюсь устным замечанием и прошу водителя переставить машину, но вам выпишу штраф за препирательства. Слава богу, у нас еще остались бдительные и ответственные граждане, как тот господин в зеленом плаще, который обратил мое внимание на вашу машину. Он же вам говорил, что вы в красной зоне, хотел помочь избежать неприятностей, а вы его не послушали, послали ко всем чертям. А еще гражданин! Ну ладно, ваше имя, сэр?
Перевел с английского А. Шаров
Андрей ШАРОВ
АНГЕЛЫ СМЕРТИ ИЗ ПАЛАТЫ «D»
Обшарпанный, густо увитый плющом фасад напоминал декорацию из фильма ужасов, чем он, в сущности, и был. Не хватало только молний, озаряющих угрюмые бастионы, да грома, который распугивал бы бесплотных духов, бродивших по мрачным коридорам. Впрочем, не хватало и самих духов: по коридорам сновали существа из плоти и крови, и при взгляде на них в голову невольно закрадывалась мысль, что в этом доме творятся страшные злодеяния. Увы, такая догадка имела полное право на существование. Более того, она была верна.
Джулия Драпаль была истинной звездой. Актриса, певица, примадонна балета венского императорского театра, она выступала на всех прославленных сценах Европы и принимала восторженные рукоплескания переполненных залов как должное. Джулия танцевала для монархов и глав государств всех пяти континентов, запросто беседовала с ними, а у себя на родине, в Австрии, была живой легендой.
Но зритель капризен, а фортуна изменчива. И если в пятидесятых Джулию Драпаль обожали все, то в конце восьмидесятых уже мало кто помнил ее имя. А в феврале 1989 года жизнь некогда знаменитой певицы и балерины изменилась самым страшным и коренным образом. Уже давно исчезли лимузины с шоферами, рассеялись восторженные толпы на тротуарах, прекратились доверительные беседы с венценосными особами, закрылись двери лучших номеров в лучших гостиницах. Но, главное, не было больше искусства. Здоровье Джулии серьезно пошатнулось, и ей пришлось оставить сцену. С годами натиск недугов делался все ощутимее, и в конце концов любящий и преданный супруг был вынужден поместить Джулию в лечебницу, поскольку уже не мог самостоятельно ухаживать за ней.
Центральная больница Лайнц располагалась в громадном здании, возведенном в 1840 году и бывшем некогда частным особняком богатого венского промышленника. В то время дом и впрямь поражал великолепием лепнины, высокими готическими окнами, дивными резными колоннами у входа и шестеркой горгулий над тяжелыми чугунными воротами. Но за полторы сотни лет эта городская усадьба пришла в упадок, окна почернели и приобрели зловещий вид, лепнина осыпалась, горгульи заржавели. Короче, при всем великолепии этого строения, было видно, что никто никогда по-настоящему не любил его и не считал своим жилищем.
Впрочем, жилищем дом этот пробыл недолго, вскоре в него въехала больничная братия, и существование здания, наконец-то, обрело высокий смысл. Одно из его крыльев было отведено пациентам преклонных лет и называлось «пятым павильоном». Сюда-то и поместили престарелую экс-примадонну Джулию Драпаль, оказавшуюся, на свою беду, весьма «трудной» пациенткой. Долгие годы болезней, безвестности и прозябания не отучили ее от барских привычек, присущих капризным «звездам». Она была взбалмошна, своенравна и требовала, чтобы медсестры и сиделки неукоснительно исполняли все ее несуразные прихоти. При малейших признаках недовольства или неповиновении голосистая примадонна начинала во все горло выдавать словесные рулады, каких не услышишь ни в одной оперной арии.
Большинство сестер и сиделок не обращало на Джулию ни малейшего внимания: не первый год работаем, не такого наслушались. Но четверо медсестер ночной смены из палаты «D» не выказывали столь дивного невозмутимого долготерпения. По их мнению, хозяевами в больнице были не сами больные, а медики. Если пациенты вели себя тихо и неприхотливо, существовала вероятность, что с ними все будет в порядке. Зато для «буйных» и назойливых у ночных медсестер была особая услуга, которую они называли между собой «бесплатным путешествием к Богу». За десять лет самоотверженной работы на ниве здравоохранения четверо сестер милосердия спровадили на небеса несколько десятков своих подопечных.
Такое стало возможным, потому что в центральной больнице всем, по большому счету, было на все наплевать. Врачам уже давно наскучили долгие дежурства, во время которых приходилось изображать кипучую деятельность. Дошло до того, что по ночам в больнице вообще не было врачей, кроме, разве что, какого-нибудь неоперившегося интерна. Понятно, что и средний медперсонал заразился халатностью, особенно опасной, когда на тебе белый халат. Сестры тоже начали отлынивать от работы и убегать домой, оставляя вместо себя так называемых «вспомогательных» медработников – тоже сестер, только не успевших или не сумевших сдать необходимые экзамены и получить диплом.
Четверо таких «вспомогательных», составлявших ночную смену палаты «D», страдали не только невежеством, но и недостатком служебного рвения. Они работали исключительно ради денег, да еще потому, что хрустящие накрахмаленные халаты придавали значимости и достоинства этим ничтожным созданиям, давали власть над людьми, волею судеб оказавшимися менее везучими, чем они сами. По ночам в палате «D» четверка жалких полуграмотных австрийских баб превращалась в королев, и от этого жгучего ощущения их глупые головы шли кругом.
Бесспорной предводительницей шайки была Вальтрауд Вагнер. Невзрачная очкастая тридцатилетняя женщина с ладненькой фигуркой и стервозным нравом держалась степенно и важно, благодаря чему коллеги, сами того не замечая, выполняли все ее указания. Молодой необразованной медсестре это нравилось. А еще ей нравилось убивать. Вальтрауд приканчивала «капризных» престарелых пациентов так же легко, как прихлопывала мух. С той лишь разницей, что гибель мухи оставляла ее равнодушной, а созерцание смертных мук какой-нибудь несчастной старушенции доставляло неизъяснимое блаженство.
Ее «первой заместительницей» была 27-летняя Ирен Лайдольф, робкая тихоня, сумевшая снискать расположение самозванной, но строгой «начальницы». Ирен была единственной кормилицей большой семьи и, значит, наверняка держала бы рот на замке и едва ли ослушалась бы приказа Вальтрауд Вагнер.
Пятидесятиоднолетняя Стефания Майер поначалу не хотела вступать в союз душегубов, но после двух разводов решила, что с нее хватит треволнений. И если для облегчения жизни только и надо, что помалкивать да время от времени приканчивать какого-нибудь старикашку, так и быть посему, просто рассудила она.
И, наконец, последняя из четверки, двадцатипятилетняя Мария Грубер – крепко сбитая, дородная и глупая как пробка женщина с угрюмой физиономией, при взгляде на которую невольно начинаешь думать, что ремесло убийцы ей в радость. Однако Мария, как и Стефания, тоже поначалу не хотела никого умерщвлять. Но ее воля была подорвана житейскими неурядицами, и Вальтрауд не составило труда склонить толстую тупую сослуживицу к повиновению. Со временем все трое освоились и так привыкли помогать Вагнер в ее страшном промысле, что «работа» стала их второй натурой. Они убивали бездумно, бесстрастно, нимало не заботясь о последствиях, и даже считали, что оказывают престарелым пациентам услугу, отправляя их на свидание с Создателем и почившими близкими. В конце концов, рассуждала Вальтрауд, они на ладан дышат и сами жаждут смерти. Ну кого удивит их кончина? У кого возникнут подозрения? Кто будет тосковать по ним?