— Уф, ну и медведь! Ты должен увеличить гонорар. Мне с ним страшно.
— Пять тысяч баксов за то, что ты подольешь капли в его бутылку и через минуту уйдешь, — это мало?!
— У меня предчувствие плохое. Вообще, я не преступница, я проститутка. Я никого не убивала, я только дарила радость!
Эдик развеселился:
— Радость! Глянь-ка! Фальшивые стоны обменивала на нефальшивые деньги!
Она сузила очи, ударила его сумочкой и собралась выйти из машины. Он удержал ее.
— Перестань кривляться! И перестань клянчить деньги! Мы уже договорились, так что не ломайся. Клиент серьезный, я тебя предупреждал. Но капли тоже серьезные.
— А если он того... не...
— Ты побудь до того момента, когда у него дыхание станет редким и прерывистым. Тогда надень перчатки, вытри следы своих пальцев с предметов, за которые бралась, — а лучше не берись понапрасну! — выставь на стол стопку с отпечатками чужих женских пальцев, которую ты завтра непременно раздобудешь, — так ведь? Потом забери из верхнего ящичка бюро все побрякушки, ящик будет не заперт, и уходи, опустив капюшон как можно глубже на свою сообразительную голову. Я в квартале от тебя буду сидеть в машине. Довезу тебя домой или куда скажешь. Если нас остановят менты, я скажу, что у нас в машине было свидание. Если вдруг возникнет надобность оттуда позвонить мне, позвонишь вот с этой левой сим-карты, поняла? Не вздумай оставить свою настоящую!
— А расчет?
— Рассчитаемся сразу, как только ты вернешься ко мне после сделанного дела.
— А если ты меня убьешь, Эдик? — она посмотрела ему в глаза.
— Если б я умел делать такие дела, я бы тебя не нанимал, сам бы справился.
— Ты хитрый... — Она не отводила от него взгляда.
— Да ну тебя! Ты меня знаешь как облупленного. Делай так же, как много раз делали твои приятельницы.
И зачем она это сказала ему? Зачем?!
Суббота. За несколько часов до смерти
Последний Жорин день начался из рук вон плохо. Жена смотрела на него с каким-то умыслом в кошачьих глазах. Он спиной ощущал ее внимательный взгляд, когда выбирал в шкафу костюм. Он знал, что она плохая, но не хотел признать это. Вообразить ее в чужих объятиях было для него тяжелей лютой муки. Почему так? Может, потому что он — собственник? Или жаль вложенных в нее надежд, мечтаний и томлений, которые делают женщину священным вместилищем мужской души? Он думал о ней без слов, как думают животные. Некое тоскливое чувство подсказывало ему, что его участь — ломаный грош и тупик одиночества. Он громко сопел, копаясь в пиджаках, чем изрядно ей досаждал.
Света сказала ему в спину, что пойдет на весь вечер в гости к своему старшему другу и бывшему учителю, у которого день рождения.
— А меня не хочешь взять?
— Мы давно ходим в гости по отдельности. К чему такие сантименты? И потом, тебе не повернуться в его квартирке. В общем и целом, ты не ревнуй: я буду недалеко отсюда.
— Не ревнуй, это ты к чему сказала? — он тяжело обернулся.
— Да так просто.
— Скажи, Света, ты мне изменяла?
— Ничего себе субботка начинается! Ты не с той ноги встал?! — Она села, широко раскрыла глаза и прикрылась по плечи одеялом.
Вдруг он подошел к ней и схватил страшной рукой за плечо. Она завизжала так резко, что он в испуге отпустил ее. Развернулся и молча вышел, оставив открытым шкаф. На полу валялся, раскинув рукава, пиджак.
Для всех этот день был выходным, но Жора не любил сидеть дома, он обычно по субботам работал. Когда подъехал к офису, позвонила Света и сказала ни с того ни с сего, чтобы он чувствовал себя свободно: хочет изменять — пускай изменяет.
— Не надо пыжиться, Жора. Я знаю, ты мне изменял, только сцен тебе не устраивала. Теперь я даю тебе официальное разрешение. Живи по сердцу, как говорится.
— Ты клонишь к тому, что сама хочешь погулять? — тихо спросил Жора и сжал маленький аппаратик.
— Я клоню к тому, что ты сегодня чуть не раздавил мне плечо, идиот! Ты меня спрашивал, теперь я тебе отвечаю: да, изменяла, направо и налево, из чувства протеста. И не жди меня сегодня. Я после дня рождения пойду к Олиной маме, она давно меня зовет. С тобой видеться пока не желаю. У меня и так все плечо синее. Да, собаку я возьму с собой, чтобы тебе, пьяному, не пришлось выгуливать.
Он кое-как поставил машину. Сердце дрожало осиновым листом. И все, кто обращался к нему в этот день, обращались напрасно: он душой отсутствовал, а в глазах у него порой стояли маленькие, неопытные слезы.
Лола позвонила во второй половине дня. Он обрадовался ей, как больной — доктору.
— Давай, Лолочка, встретимся у меня дома. Так хочется отдохнуть! Мне тяжело. Я чертовски устал. Хочу выпить коньячку или вискаря, проведем вместе вечер. А еще лучше — ночь. Как ты?
— У тебя нет жены? — метко изображая робость, поинтересовалась Лола.
— Нет. Вернее, она есть, но считай, что нет. Она уедет. Вообще, она не мешает мне жить: мы так договорились.
— Ты уверен, что жена именно об этом с тобой договаривалась?!
— Нуда.
— Редкий случай.
Света во время ужина
Светлана не только была посвящена в план устранения Жоры, но участвовала в разработке плана. Она придумала позвонить ему и признаться в изменах. Она специально разозлила его разрешением изменять. В противном случае Жора провел бы интимное свидание где-нибудь в гостинице, где невозможно исполнить задание из-за обилия свидетелей и обслуги. Света рассчитывала как раз на то, что взбешенный Жора приведет девушку к себе домой, чтобы назло жене положить на брачную постель. Так все и выходило.
Вечером она получила от Эдика условное послание: «Не забудь погулять с собакой!» Значит, дед Мороз встретился со своей Снегурочкой и везет ее в терем. Чтобы не пожалеть его и не выйти из себя, она окружила душу броней злости. Очень кстати он сегодня сделал ей больно. И вообще грозился убить. Не убьешь, дуралей!
Разумеется, они трое — Эдик, Света и Лола — для переговоров между собой использовали неоформленные сим-карты.
Насчет Лолы у Светы копошились в сердце едкие думки: откуда у Эдика такая порченая подруга? Впрочем, ладно, Эдик не давал зарока хранить невинность до встречи со Светой. По сравнению с текущими событиями, все это мелочи, ерунда.
Надела на собаку ошейник. Пса надо увести, ибо неизвестно, как животное отреагирует на то, что будет происходить в квартире. (Собака эта дурацкая... С Нинкой, сестрой, всегда проблемы, и всегда их решает Света. Хоть бы она осталась там, в Америке! И не без пользы: потом Свету перетащит.)
Она не стала с виноватым чувством оглядывать свое предательски оставляемое жилье; взяла на поводок собаку и вышла. Ее била мелкая дрожь. Она сейчас не хотела и не могла находиться на публике, но ей надо было создать алиби.
В гостях ничто ее не веселило. Даже дорогой Саныч, ее детская любовь, и тот увиделся блеклым и жалким. По сравнению с крутизной Светиных поворотов, поступки и манеры этих людей показались ей столь мирными и послушными, что вдруг перестали вызывать уважение. За последние часы она изменилась. Ее воля колебалась между дерзостью и трусостью. В фазе дерзости Света понимала тех женщин, что связали себя с людьми страшными и опасными, с дьявольскими мужчинами, на все готовыми ради куража, денег и адреналина. В этой фазе она ощутила, что Трисан был прав, когда однажды сказал ей, что женщины любят зло. Да, любят. Но хотят творить его мужскими руками. Для исполнения таких желаний нужны мужчины-рыси, волки, тигры. «А Жора-медведь чем тебя не устраивал?» — спросила она себя. И ответила: «В нем огня и воображения мало. В нем не хватает азарта, ловкости и чертовщины. Он просто увалень, опасный в силу своих габаритов и дури в голове». Так она ответила себе. Или чего-то в нем недоглядела? Наверно, и не разглядывала, потому что Жора с ходом времени оказался некрасивый.
Интересно, когда она лучше узнает Эдика, что в нем обнаружит? Не разочарует ли он ее? Наверняка разочарует. Она изучила себя: ни одного мужчину она не способна любить больше года. Об этом, конечно, никому ни слова. Надо жить так, словно она за собой этого гадкого свойства не знает. И вообще, любовь ли то, что она испытывала к мужчинам? Нет, как-то она видела глаза и движения подлинно любящей женщины. Со Светой ничего подобного не происходило; в ней лишь поселялось недолгое любопытство, желание поиграть с любовником, как это делает кошка с мышкой, желание перехитрить его, чтобы понежиться и пошиковать за его счет. И, несомненно, в ней жила властная потребность в мужском поклонении — вот музыка женского самоутверждения. Но об этом ни слова. Надо произносить: «Любовь!»