Расстояния между скалами постепенно сокращались. И вот уже тропе пришлось между ними петлять.
Скалы сменились горами, и сразу повеяло восхитительным холодком. Показалось селение кочевников.
Кочевники жили в своеобразных сборных сарайчиках: четыре жерди опоясывались тростниковыми циновками, еще одна циновка становилась крышей и еще одна полом. Таким образом, весь сарайчик собирался и разбирался минут за пятнадцать, весил килограммов двадцать, занимал объем пресловутого мешка картошки. Учитывая бедуинский образ жизни (срок пребывания на одном месте ограничивался тем временем, за которое верблюды уничтожали окрест все колючки), разве можно придумать что-нибудь более гениальное?
Все, нужно было двигаться дальше.
Однако верблюдами в том селении и не пахло. Скорее бензинчиком, ибо автомобиль стоял почти у каждого такого сарайчика, а вот «кораблей пустыни» не было видно ни одного. Все это было странновато и вызывало подспудное чувство тревоги. Да и бедуины Прищепкину не понравились — оказались больно милитаризованными: почти все попадавшие в поле зрения детектива люди были вооружены, некоторые щеголяли камуфляжной грязно-песочной формой.
Пикап с пленниками подрулил к длинному навесу, в тени которого важно восседали шестеро арабов. У пятерых были густые черные усы, а у шестого — жидкие и пшеничные. Потому что им оказался… Болтуть. И хотя Михаил Викторович окутал себя облаком дыма шиша, Прищепкин узнал его сразу.
«Сейчас на радостях целоваться полезет! — с брезгливостью замшелого холостяка подумал Георгий Иванович. — А губы у него, наверно, липкие. Фу!»
Однако Болтуть «одарил» пленников таким взглядом, что детектив сделал для себя еще более неприятное открытие: уж скорее его расцелует вон тот валун. И вообще: до сей минуты Михаила Викторовича он все же не знал. Болтуть, переживающий за жену, приемного сына и умолявший о помощи, был одним человеком; Болтуть, проявивший себя талантливым конструктором и изворотливым дельцом, был уже человеком совершенно другим; наконец, Болтуть, сидевший сейчас под навесом в компании вальяжных арабов и куривший шиш, был человеком третьим. Каким конкретно? Пока оставалось только гадать. Что интересно, любому из них Станиславский сказал бы — «верю»! Впрочем, этот раскрученный театральный лев верил и советской власти, и товарищу Сталину…
И когда этот третий Болтуть встал и заговорил, распоряжаясь по-арабски, то шока Прищепкин уже не испытывал: ведь тем самым Михаил Викторович продолжал оставаться в рамках образа № 3.
Подчинясь жидкоусому вервольфу, пленников развязали и подвели к нему.
— До рукоприкладства, надеюсь, дело не дошло? — вполне вежливо, но с отчужденной холодностью спросил Болтуть.
— Да пошел ты! — прошипел Швед. — Ишь, заботливый какой! Вытащил нас в эту тьмутаракань!
— Александр Михайлович, впредь я бы попросил вас быть более сдержанным. Насколько я вас понял, вы большой любитель путешествовать за чужой счет. Вот и прокатились. Чем недовольны? Хотя, знаете, я понимаю: вам всем нужно прийти в себя, немного освоиться. Сейчас вас накормят, переночуете. А завтра мы с вами поговорим. Нам ведь есть о чем говорить, не правда ли?
— Где Артем? — выдавил Бисквит.
— Здесь, конечно, — как бы даже удивился Болтуть. — Жив, здоров.
На этой конструктивной ноте беседа детективов и директора завода «Оптика», нашего первого гениального механика, который вопреки установившейся традиции явно не собирался сдыхать с голоду под забором, закончилась. Прищепкинцев временно определили в сарайчик, приспособленный под хранение мешков с мукой и ящиков с какими-то консервами.
Между тем с тупых, иссеченных ветрами и обглоданных временем горных вершин в лощину опустилась хрустальная, холодная ночь. Пленников выпустили со склада, развязали, подвели к жарко пылавшему саксауловыми сучьями костру и пригласили на трапезу.
Надо отметить, что питались «бедуины» очень даже неплохо: рис с бараниной — не плов, не каша, нечто среднее, тончайшие хрустящие лепешки, черный, по-походному пахнущий веником чай с сахаром. Вероятно, далеко не каждый египтянин мог себе позволить ужинать столь же вредно. Небось, на ночь у большинства — шиш. Жалко, что охрана с «Калаш-дзынами» (автоматами Калашникова китайского производства) аппетит прищепкинцам несколько портила.
Случившуюся с Болтутем перемену они не обсуждали. Было ясно, что дело темное… Было просто лень.
Спать легли тут же, у костра, в спальных мешках, которые им любезно предложила немая охрана.
Над головами похрапывающих прищепкинцев полыхали неоном не известные им созвездия… Красиво, но что толку… Фиг тогда с ними.
Ближе к утру стало так холодно, что детективы одновременно спросонок подумали, будто они дома, где-нибудь на рыбалке. Ну разве такая дуборина могла случиться среди лета в Африке?..
Проснувшись и оглядевшись по сторонам, они смогли убедиться, что вечером видели далеко не все. Самая интересная часть «бедуинского» селения оказалась скрытой еще одной скалой, находилась как бы в котловине. И представляла собой нечто вроде летнего полевого лагеря военного училища. Конкретно: ряды палаток, плац, «полосы препятствий», стрельбище. И все было распланировано с военной дотошностью, то есть на бренную землю со священной бумаги перенесено с точностью до миллиметра.
— Ай да Болтуть! — пробормотал Швед.
Тут из многочисленных репродукторов требовательно прозвучал призыв к утренней молитве. Башенка с минаретом пряталась между двумя зубьями скалы и была прикрыта с воздуха растянутой маскировочной сеткой. Палатки сию секунду разродились черными точечками «студентов» террористических наук, которые залились на плац и упорядочились рядами для намаза. Обратив лица в сторону Мекки, на колени опустились и охранявшие прищеп-кинцев граждане-оборванцы.
После молитвы был завтрак и тоже не шиш, а вчерашнее мясо и парящееся шорпо, чай с лепешками.
Что интересно, после завтрака спокойно подымить часок-другой-третий шишем «студентам» не дали. Безобразие, в принципе. Лагерь загудел, затрещал, забухал: на стрельбище жарили из «Калаш-дзынов» и метали гранаты, по «полосе препятствий» словно носились стада мамонтов — пыль там, короче, столбом стояла. И кто это говорил, будто арабы ленивы и кроме торговли их ничего не интересует?
Виктор Михайлович сумел принять детективов только около двенадцати. С ним был Артем, загорелый и обветренный.
— Домой хочешь? — с ходу, потрепав пацана по плечу, спросил Бисквит.
— Не-а, — потупив взгляд, не очень уверенно ответил Артем, покосившись на Михаила Викторовича.
— Ну-ка, покажи руки, — потребовал Прищепкин.
Как и следовало ожидать, все пальцы Артема оказались на месте, Георгий Иванович от радости чуть не подпрыгнул.
— Здесь ему будет лучше, — бодренько заявил Болтуть. — Ну что его ждет дома? Выбор невелик: или нищета, или страх за свои, кровно заработанные деньги. Страх перед государством, которое в любой момент может изменить правила игры. Страх перед уголовниками, на которых нет никакой управы.
— Выходит, вы оба в Египте оказались не случайно? — спросил Швед, напряженно шевеля всеми извилинами.
— Разумеется, — стеснительно подтвердил Болтуть.
— А как же с Леной? Вы и ее планируете перетащить сюда? — пытаясь проникнуть в директорскую душу, или хотя бы нащупать к ней код, спросил великий кулинар.
— Артем, выйди-ка, — попросил Михаил Викторович. — Видите ли, — глубоко вздохнул он, когда за Артемом опустился полог палатки, — я всегда мечтал о сыне. Для оружейника и бизнесмена это довольно естественно, не правда ли? Однако первая жена родила мне двух дочерей. А с Леной мы фактически разошлись. (Услышав это признание, Прищепкин едва удержался от искушения расцеловать проходимца.) Ну не получился и второй брак, что я могу поделать? Ведь так называемые образованные женщины на дух не переносят мужчин творческих. Не замечали за ними такой особенности?
— Замечали, — угрюмо подтвердил Швед, почему-то считавший себя творческой личностью.