Взявшись за весла, художник сперва погреб изо всех сил, но с каждым взмахом здравый рассудок брал верх. Девушке врач уже не поможет. Значит…
К лодочной станции художник подплыл спокойно. Там уже никого, кроме лодочника, не было. Обхватив девушку и положив ее голову на свое плечо, художник вынес тело на берег. Трудность заключалась в создании иллюзии, что его подруга сама перебирает ногами. Лодочник насторожился:
— Что с ней?
— Алкоголь, папаша.
— В лодке-то не нагваздили?
— Если есть претензии, то держи, отец.
Свободной рукой художник дал ему сотенную купюру и поволок девушку дальше. Она загребала ногами. Загребала ногами гравий на дорожке. Выручило то обстоятельство, что машину оставил у входа в парк. Открыв заднюю дверцу, он посадил девушку, вернее, положил на сиденье. И поехал.
Взвинченные нервы художнике успокаивались с каждым тактом двигателя. Что произошло? С юридической точки зрения — ничего. Казус. С медицинской — человек захлебнулся. С житейской — несчастный случай. Суть в другом: произошла незаурядная история, а незаурядные истории происходят только с незаурядными людьми.
Покрутившись по городу, художник нашел безлюдный сквер и опустил тело в цветы, казавшиеся черными в предночной летней полутьме.
Рябинин знал, что если он уволится из прокуратуры до пенсии, то только из-за выездов на места происшествий. Не принимала его нелюдимая натура концентрации народа, спешки, плача, вида крови и нервных импульсов. Леденцов, шагнувший в кабинет, хорошие вести приносил редко — его лицо было стянуто делом, оставленным там, за стенками прокуратуры.
Рябинину захотелось опередить:
— Боря, что новенького в оперативной обстановке?
— Сейчас был звонок дежурному… Гражданка срочно просит выслать наряд: гости попили-поели, а уходить не хотят.
— И ты приехал за мной?
— Для советника юстиции уголовный розыск припас кое-что поинтереснее.
— Не тяни.
— Труп, Сергей Георгиевич.
— Боря, неужели ты считаешь, что советнику юстиции, который еженедельно выезжает на происшествия, интересен труп?
— Женщина, — подсластил он информацию.
Рябинин не ответил, поскольку половая принадлежность трупа для выезда на происшествие значения не имела. Майор сведений добавил:
— В цветах.
— Что «в цветах»?
— Труп…
…Оцепление жиденькое, чтобы не кучковался прохожий люд. Оба эксперта уже ждали. Оперативник из местного отдела позаботился о понятых. Место происшествия… Тополя, припорошившие гравийные дорожки пухом, как изморозью; лужайка, пахнувшая свежескошенной травой; скамейки с бабушками и бегающими детишками… Место происшествия?
Но в газоне труп. В цветах. Вернее, на цветах, потому что низкорослым анютиным глазкам прикрыть тело женщины не удалось; им удалось его почти слить с собственным голубоватым тоном — разводы ткани платья вписались в газон органично. Лишь ноги светлели как бы ни к месту.
— Лет двадцать, — предположил майор.
Эксперт-криминалист сфотографировал место, позу трупа и сумочку, лежавшую чуть в стороне. Рябинин исследовал ее: дамские принадлежности, пузырьки и коробочки, нежно-пахучие. Студенческий билет на имя Сусанны Изотовой. Деньги. Значит, не ограбление?
Бланк протокола осмотра пришлось развернуть на капоте милицейской машины: гладко, удобно и тело видно. Рябинин поймал себя на возрастной глупости… Его удивляла не смерть молодой женщины, не факт преступления, не кровь на ее лице — какой труп без крови? — а анютины глазки, цветущие себе нешелохнуто.
— Боря, а ведь убили не здесь.
— Принесли.
— Привезли, — Рябинин кивнул на проезжую часть, пролегавшую в десяти метрах.
Следователь фиксировал слова судмедэксперта, но его интересовали не трупные пятна и ширина зрачков, а прежде всего, характер повреждений и время смерти. Эксперт до второго вопроса добрался:
— С момента смерти прошло приблизительно часов восемь-девять.
— Значит, пролежала всю ночь, — решил майор.
— На голове, от лба до теменной области, косовосходящая рана, — продиктовал судмедэксперт.
— Это причина смерти? — уточнил Рябинин.
Эксперт замешкался. Его пальцы в резиновых перчатках копошились в волосах девушки, словно что-то искали. После долгих минут заговорил с такой неопределенностью в голосе, что слова растягивались, как у заики:
— Э-э, кости черепа на ощупь… Ссохлись волосы, пропитанные кровью…
— Так какая же причина смерти? — задал следователь нетерпеливый вопрос, видимо, глупый для понятых, поскольку женщина в крови и причины смерти очевидны.
— Отвечу после вскрытия, — дипломатично вышел из положения судмедэксперт.
Главное известно: женщина погибла от удара по голове. Сейчас важнее улики и очевидцы. Ни того ни другого пока нет. Эксперт упаковал сумочку на предмет отпечатков пальцев. Приехала труповозка. Тело положили на носилки и затолкали в машину: слипшиеся от крови волосы твердым валиком закрывали глаза, безжизненная рука ударилась о дверцу, к платью прилипли давленные анютины глазки, оголенное бедро посинело… Майор сорвал два широкоугольных кленовых листа и вытер руку, которой помогал эксперту ворочать труп. Рябинин спросил вполголоса:
— Боря, как ты попал на нашу изящную работу?
— В детстве у меня был котенок. Как-то он забрался на дерево, на самую макушку. Ему не слезть, мне не достать. Он мяукает, я плачу. И шел милиционер. Подержи, говорит, мою фуражку. И котенка снял. Мне это так запало в душу, что вырос и пошел в милицию.
Рябинин ждал, как говорится, адекватного вопроса: зачем пошел в прокуратуру? Вопроса не последовало. Стоило ли его задавать человеку, протрубившему в следственных органах четверть века? Вместо вопроса майор протянул ему руку, ту, которой помогал грузить труп.
— Пока, Сергей Георгиевич. Поехал изучать связи погибшей…
Рябинин вернулся в прокуратуру. Прежде всего ему требовалась информация из прозекторской, но ведь там трупы в очередь стоят. В лучшем случае акт вскрытия придет через неделю. Допустим, с актом можно потерпеть, но без причины смерти ни розыска не начать, ни уголовного дела не возбудить. Все-таки в конце дня следователь позвонил в морг.
— Евгений Рувимович, Рябинин из прокуратуры… Как там Сусанна Изотова?
— Вскрыл, но акт будет дня через два.
— На словах. Причина смерти?
— А вот угадайте, — почти игриво предложил эксперт, вообще-то человек мрачноватый, как и его профессия.
— Что угадывать, если я видел? Травма головы.
— Нет.
— Сонная артерия?
— Нет.
— Значит, позвоночник.
— Опять нет.
— Неужели аппендицит?
— Сергей Георгиевич, она утонула.
— В каком смысле? — не понял Рябинин.
— Захлебнулась.
— Это… точно? — задал следователь оскорбительный вопрос.
— Сделан тщательный морфологический анализ. У нее вода в легких и в желудке.
— А голова?
— Кожа рассечена каким-то тупым предметом, рана не опасна и никакого отношения к смерти не имеет.
Рябинин чуть было не спросил, откуда же вода в газоне с анютиными глазками. Где же захлебнулась? Но это, как теперь модно говорить, его, следователя проблема. Он знал, где утонула Сусанна Изотова: там, откуда ее привезли.
— Евгений Рувимович, а другие телесные повреждения?
— Кроме рассечения кожи, никаких.
— Могла потерять сознание от этого рассечения?
— Вряд ли.
— Выходит, что ее утопили и зачем-то привезли в сквер?
— А это уже ваши проблемы. — Судмедэксперт воспользовался общепринятым выражением.
Рябинин молчал, надеясь еще на какую-то информацию. Молчал и эксперт, ожидая вопросов. Они были.
— Евгений Рувимович, насчет секса…
— Именно! Перед смертью имел место половой акт.
— В воде?
— Не острите.
Судебные медики к юмору не склонны — работа не та. Да Рябинин и не шутил, допуская секс в воде. Впрочем, мог бы и пошутить, потому что ни созерцание трупов, ни подлость преступников чувства юмора в нем не искоренили. Прокурор советовал оставить его для жены, а Лида — поберечь шутки для работы.