— Мечты, — вздохнул художник.
— А ты чаном-то пошевели!
— В смысле подумать?
— Соедини два своих достоинства…
— Каких?
— Талант художника.
— А второе достоинство? — заинтересовался Викентий.
Дельфин сдвинул в сторону посуду с закусками, оперся на локоть и приблизил лицо к лицу художника настолько, что тот отшатнулся. Высокая спинка стула не дала. Широкий нос и подковообразный рот были в сантиметре… Художнику почему-то пришла на память картинка дельфина, прыгающего в обруч. Лжицын почти ткнул носом и выдохнул:
— Усыпи меня взглядом.
— В каком… смысле?
— Ты же умеешь гипнотизировать.
— Ну, иногда…
— Понты колотишь? Мы же знаем, что девиц трахал под гипнозом.
— Были случаи…
— Любую можешь трахнуть?
— Есть женщины, на которых моя аура не действует.
— Вот суки! — удивился Дельфин. — Выпьем за наш с тобой бизнес.
— Какой бизнес?
Но Игорь Лжицын увлеченно хлопотал: виски налил под завязку, блюдо с бутербродами придвинул гостю, тарелочку с ростбифом, бокал с соком манго… И тут же выпил. Художнику ничего не оставалось, как последовать, понимая, что эта четвертая рюмка обострила видение мира: черная икра стала чернее. Дельфин — дельфинистее.
— Что за бизнес?
— Надо фраернуть одну бабу.
— В смысле?
— Довести ее до сексуального бешенства.
— Для кого?
— Для тебя.
— И кто эта баба?
— Буль! — крикнул Игорь. — Тащи досье.
Похоже, что Бультерьер стоял с ним, с досье, за дверью. Плоской рыбой он вскользнул в кабинет, отдал папку своему начальнику и ушел — видимо, под дверь. Дельфин пьяновато поворошил бумаги и начал читать:
— Тамара Константиновна Ледней, около сорока, незамужняя, бездетная, за городом коттедж…
— Он вам и понадобился? — вставил Викентий.
— Художник, обожди пускать пузыри. Тамара Константиновна желает выглядеть фотомоделью: диеты, массажи, кремы и шампуни. Тайно смотрит порнуху. По данным из компетентных источников, восстановила девственность хирургическим путем.
— Кто проверял? — засмеялся художник.
— Буль, — серьезно ответил Дельфин.
— Пусть бы и вел дело до конца…
— Она пальнула в него из газового пистолета.
Художник не мог уловить связи между какой-то бабой, совместным бизнесом, восстановлением девственности и Бультерьером. Поэтому он сам налил себе виски и выпил ради просветления головы. Дельфин эту самостоятельность расценил как окончание разговора с положительным результатом.
Берешься за нее?
— А зачем?
— Викентий, хочешь иметь собственную «Вик-галерею»?
— Нужны большие деньги.
— У нее, у Тамары.
— На криминал не пойду.
Дельфин рванул на себя ящик стола и вытянул что-то черное, не сразу понятное. Но это черное уставилось на художника крохотным пустым глазом. Ствол, пистолет… Глаз смотрел в его лоб недолго — Дельфин швырнул пистолет на край столешницы так, что рукоятка ударила художника в грудь.
— Викентий, если будет криминал, то ты пристрелишь меня из этого «Макарова», как последнюю суку!
— А кем она работает?
— Председателем правления коммерческого банка «Вега».
— Банкирша? Мне с ней даже не познакомиться.
— Она спонсирует детдом «Солнышко». Завтра там будет благотворительная акция. И ты подкатись.
— С какой целью?
— Змея Горыныча нарисуй или пять тыщ отстегни, интеллигент хренов…
Выезд на место происшествия — дело шумное и хлопотливое. Кроме выезда на самоубийство, если оно, конечно, не инсценировано. Оперативников самоубийства не интересовали. Поднимаясь в нужную квартиру, Рябинин надеялся хотя бы на участкового: найти понятых, успокоить родственников, вызвать труповозку…
Но в квартире его встретил Оладько. И участковый был, и понятые, и соседи удалены, и отец с матерью по мере возможности успокоены. В передней следователь спросил капитана:
— Ну, как говорили в старину: самовольно ушла из жизни?
— Да, девица повесилась в ванной.
— Записки не оставила?
— Нет.
— Причина?
— Скорее всего, любовь.
Рябинин снял плащ: хотя и самоубийство, но часа два уйдет.
Труп осмотреть, веревку изъять, людей опросить, протокол составить… Способы рутинны: стреляются, вешаются или травятся.
— Капитан, а вот Мечников выделял три способа ухода из жизни: самоубийство, отказ от продолжения рода и неразумный образ жизни.
— Я ухожу из жизни вторым способом — бездетен.
— А я третьим.
— Сергей Георгиевич, вы же не пьете и не курите.
— Зато много ем.
Они вошли в комнату. Картина, обычная для самоубийства. В квартире порядок. Труп перенесен на диван и, видимо, осмотрен врачом «Скорой помощи». До немоты убитые горем родители. Запах лекарств, скорее всего, принятых матерью. Девушка очень молодая — бледное лицо не искажено гримасой и еще не тронуто синевой…
Отчего они, молодые и здоровые, уходят из жизни? Большинство по пьянке. Но проработав в прокуратуре много лет, Рябинин все чаще находил причины более сложные, которые не бросались в глаза, как стакан и бутылка на столе. Недавно ему попалось в архиве дело, в котором следователь написал: «Покончил жизнь самоубийством под воздействием упаднических стихов Есенина». А разве он сам не расследовал смерть старого большевика, который принял яд, когда танки палили по Белому дому? Разве не расследовал смерть старушки, включившей все газовые конфорки, когда подростки отобрали пенсию? А гибель девушки, прыгнувшей из окна, когда узнала, что больна СПИДом?..
Мысли вдруг споткнулись. Обо что? О лицо умершей. У Рябинина была неважная память — бытовая; но у него была и другая память — следственная. Лицо девушки…
— Капитан, а?
— Она.
— Марина Богданова.
— Как таковая.
Которую художник изнасиловал на лестнице, введя в летаргическое состояние. Рябинин подскочил к родителям.
— Что, как?
— Повесилась, вот как, — мрачно сказал отец.
— Это связано с изнасилованием?
— А то с чем же?
Рябинин глянул на Оладько, который тоже недопонимал ситуацию. Как правило, дважды один и тот же преступник на жертву не нападал. И Рябинин потребовал от родителей ясного ответа:
— На нее опять напали?
— Нет, — буркнул отец.
— Почему же наложила на себя руки?
— От стыда.
Мать оторвала голову от плеча мужа, и Рябинин увидел ее глаза, которые его, следователя, вряд ли видели, затопленные слезами. Она хотела что-то сказать и не могла. Рябинин ждал. Оладько принес воды. Женщина отпила глоток и прошептала:
— Как ей было жить?
— Бывает и хуже, — не понял ее следователь.
— Мы ее пилили…
— Ни к чему.
— Подружки хихикали…
— Дать отпор таким подружкам.
Отец, у которого глаза были сухими и блестели непримиримо, не выдержал:
— Как ей было жить, если соседи видели всю сцену на лестнице? Весь дом знает…
Рябинин подумал про моральный ущерб: какое емкое понятие. Иногда суд называет его в деньгах, иногда просто обозначает: мол, причинен моральный ущерб. А при изнасиловании? Для одной женщины половой акт в парадном, что споткнуться о порог; для другой — голова в петлю. И следователь бросил злым тоном:
— Теперь на нем две смерти.
— На ком? — не сразу схватил капитан.
— На художнике.
Детдом «Солнышко», казалось, пригибал острую крышу, опасаясь тяжести многолетних стволов тополей. Викентий подумал, что в ненастье ребятам уютно спится под шелест листвы и шумок водосточных труб. Уютно было и в самом доме. Художник представился директору, полноватой и тоже уютной женщине. Она спокойно выслушала его намерение внести в фонд помощи пять тысяч рублей, но оживилась, узнав, что перед ней художник. Через минуту он уже согласился расписать стену, предложив это сделать по мотивам русских народных сказок. Директриса внесла уточнение: по мотивам современных мультфильмов.