Дети дали взрослым концерт. Потом ребята как-то растеклись по комнатам, оставив спонсоров на мини-фуршет, названный чаепитием. Доброхотов было человек десять, главным образом, строители. И один художник, он, и одна банкирша, она.
Ее Викентий определил сразу, но между ними суетились фигуры, мешая приблизиться. Видимо, специально для фуршета был сооружен высокий длинный стол с фруктами и кофе. Но бизнесмены любовь к детям выразили жарче, выставив пять бутылок шампанского. Оно не пьянит — оно делает человека свободным, и чокнуться бокалами можно.
Викентий приблизился и рассматривал ее метров с двух, пока она беседовала с предпринимателем…
Тамара Константиновна Ледней. Для женщины высокая, с него. Не полная, не крупная, нс широкая — основательная. Контраст белого и черного: белая без помарок загара кожа — и черная до синевы прическа. Узковатые глаза темнели вроде аккуратных прорезей на чистом полотне. Впрочем, у Мэрилин Монро тоже были глазки узкие.
Она его заметила и от бизнесмена отстранилась. Художник сделал шаг вперед с вдохновенными словами:
— Я вас вижу!
Банкирша легонько пожала плечами: что в этом странного?
— Я вас вижу! — повторил Викентий, приблизившись окончательно.
Теперь банкирша огляделась, отыскивая то, что, наверное, искажало зрение молодого человека. Третий раз он выдохнул уже с жаром:
— Я вас вижу!
— Ия вас вижу, — нашлась женщина.
— Я вижу вас на холсте!
— A-а, вы художник?
— Проситесь на холст!
Губы, от краски в мелких поперечных бороздках, сдержали улыбку, но она проступила в глазах, которые расширились и опали. Тамара Константиновна пригубила шампанское, и все-таки улыбку на лицо пустила.
— Меня никогда не рисовали.
— За чем же дело стало?
— Хотите сказать, что возьметесь за мой портрет?
— Именно!
— Это ведь дорого…
— С вас ни копейки.
— Почему же?
— Есть лица, которые надо писать; а есть лица, которые сами ложатся на холст.
Комплимент размягчит любые женские губы: банкирша улыбнулась открыто, словно они были знакомы не первый год. И эта улыбка, как солнышко, помогла заметить ранее не замеченное. Ресницы длинные, загнутые и трепещущие, как бабочки; нос крупный, прямой, стройный; щеки не круглые и не впалые, а оригинально плоские от скул к губам… Она укорила его:
— Бесплатный труд — это плохой труд.
— Хорошо, возьму с вас бутылку шампанского.
— Я была у одного художника… В передней стояла деревянная чаша, куда гости бросали деньги: кто сколько может.
— Мадам…
— Тамара Константиновна.
— Викентий. Тамара Константиновна, я не нуждаюсь в деревянной чаше, поскольку художник продвинутый.
Они как-то оказались в сторонке. Ей приятно было беседовать с элегантным молодым человеком, у которого глаза, прямо-таки итальянские, горели неспокойным черным огнем.
— Викентий, мне кажется, вы влюблены в свое дело?
— А вы разве нет?
— Я живу планами…
— Тамара Константиновна, планы украшают нашу жизнь, потому что планы — это мечты.
— Мне некогда мечтать.
— Значит, смысл вашей жизни в работе?
— А разве у жизни есть смысл? — мило удивилась она.
— Разумеется.
— И вы его знаете?
— Да. Смысл жизни в счастье.
При слове «счастье» Тамара Константиновна ощутила слабую и непонятную тревогу. Откуда? Не от этой презентации, не от стоявших бизнесменов, не от ждущего ее банка… От взгляда художника, от которого, казалось, теплело ее лицо.
— Викентий, а в чем заключается счастье?
— Женщина не имеет права на такой вопрос.
— Почему же?
— Если она этого не знает, то чем живет?
— Я живу современными приоритетами.
— В чем же они?
— Работа, здоровье, свобода, успех и финансовая самостоятельность.
Он ей не поверил: не может женщина обходиться этими самыми приоритетами. Зачем здоровье, свобода и финансы, как не для успеха у мужчин? Эффектная дама в платье-сафари из натуральной кожи светло-песочного цвета, отделанное множеством кантов из кожи черной; ожерелье из желтоватого, в тон платья, жемчуга; замшевые босоножки, сумка «бизнес-леди»… Художник дотронулся до ее плеча и вздохнул.
— Бедная вы женщина…
Не от слов, а от прикосновения туманная пелена цвета ее жемчуга легла на глаза и спала. Люди у стола как-то отстранились, словно перешли в другое измерение. Впрочем, люди и верно расходились.
— Почему «бедная»?
— Не знаете, что счастье — в любви.
— Знаю… — тихонько возразила она.
— Тамара Константиновна, когда-нибудь я напишу такую эротику, что, глянув на картину, мужчина выйдет на улицу и станет насиловать женщин.
— Насилие… любовь?
— Насилие — это секс.
— А секс… любовь?
— Тамара Константиновна, миром движет наслаждение, а секс — это сконцентрированное наслаждение.
Они вышли на улицу. У банкирши было лицо человека, вдруг все перезабывшего. За ней ухаживали неоднократно: мужчины обстоятельные начинали с разговоров о банковской системе, мужчины нетерпеливые сразу приглашали в ресторан. Художник начал с разговора о сексе.
— Тамара Константиновна, я хочу вас пригласить…
— В ресторан? — усмехнулась она.
— Какая пошлость. Хочу пригласить…
— На художественную выставку? — поправилась она.
— Какая банальщина. Хочу пригласить в «Виагра-бар». Она не ответила, удивленная существованием такого бара. Викентий считал, что здесь бы ей следовало пококетничать, но ни в лице банкирши, ни в манерах ничего не изменилось. Он вспомнил одно утверждение, что стать руководителем женщина способна только в том случае, если свою натуру поменяет на мужскую.
— Вы без машины?
— Отменная погода.
— Я вас подброшу.
Они уже стояли у новенького вседорожника «Вольво», горевшего на солнце так, словно подсвечивался изнутри. Банкирша открыла дверцу — теплый и терпкий запах кожи и духов вырвался, как джинн из бутылки. Викентий придержал ее руку:
— Мы договорились: вы позируете?
— Голая? — испугалась она.
— Какая пошлость — голая. Обнаженная!
Они сели в машину. Тамара Константиновна вздохнула: от настоя кожи и духов у нее закружилась голова. Нет, не от кожи… От его глаз накатывало полуобморочное состояние.
— Викентий, ваша аура…
Он приблизил губы к ее уху и прошептал с таким жаром, что ее прошибло холодом:
— Но вас я напишу не обнаженной, а голой…
Анна вышла из лаборатории, миновала проходную и украдкой глянула в сторону въездных ворот — он стоял. Длинный, нескладный мужчина в сером старомодном костюме; фигура, которая не поддавалась социальному определению. Не дизайнер, к лаборатории наверняка никакого отношения не имеет; не из техотдела — она всех знала в лицо; тем более не из отдела компьютерной графики… Похож на сторожа с автомобильной стоянки. И сейчас двинется за ней: уже вторую неделю тайно провожает до дому — топает в отдалении все четыре квартала. Можно сесть в троллейбус, но ведь и он сядет. Надо как-то пресечь. На перекрестке у ее дома частенько переминается милиционер…
Анна задержалась у киоска.
— Молоко свежее?
Продавщица не ответила — ответил мужской нудновато-поучительный голос:
— А верблюжье молоко не скисает три месяца.
Анна обернулась, уже зная, кто это сказал: высокий мужчина улыбался. Хотел улыбнуться, но для улыбки нужны мягкие ткани, а на его костистом лице даже губы казались блекло-деревянными.
— Почему вы за мной ходите?
— Надо поговорить.
— Не о чем! — отрезала она.
Всяких киллеров и рецидивистов Анна представляла именно такими: сурово-костлявыми и наглыми. Хихикнув, продавщица сообщила: