— Мачо любит мясо, да? — спросила она игриво.
Художник кивнул, хотя ему хотелось сказать, что мачо любит торт. Тамара Константиновна принесла с кухни блюдо с белым мясом с загадочно-острым запахом.
— Соленая курица в водке.
— Прекрасно, но где же сама?
— Кто?
— Водка.
— Фу, Вик, у меня найдется кое-что получше.
Нашелся коньяк; бутылка молдавского «Амбассадора». Сперва художника удивляло это сочетание — соленая курица с коньяком. Хотя бы ее не мочили в водке… Но после третьей рюмки вкус притупился, вернее, ему, вкусу, все стало вкусным. Пьянил не только коньяк — пьянил солнечный свет, настоянный на запахе сосны.
— Тамара, замужем была?
— Я и сейчас замужем.
— Где же муж?
— Сидит.
Художник не знал, сочувствуют ли в таких случаях и удобно ли спросить, за что сидит. Хозяйка сказала сама:
— За любовь.
— Изнасилование? — Он не мог представить, что в наше сексуальное время кого-то наказывают за любовь.
— Нет, за любовь в натуре.
— К кому?
— Ко мне.
— То есть к собственной жене?
— Ревнивый, как бык. С работы убегал, чтобы меня проверить.
— А кем работал?
— Инженером-механиком. Не поверишь, сконструировал специальный прибор. Когда уезжал в командировку, ставил его под кровать.
— Не понял…
— Прибор фиксировал скрип пружин.
Художник не любил говорить о фантомах. Что это такое — любовь? Говорят, что любят не за внешность, не за деньги, не за имущество, не за положение в обществе… Остается сексуальность. Но сексуальность — это физиология. Любят за физиологию? А где же духовность?
— У мужа был повод к ревности?
— Безосновательно прицепился к одному парню.
— И чем кончилось?
— Муж убил его.
Тамара кокетливо улыбнулась, но к тугим щекам кокетство не шло — как доска ожила. Или банкиршам вообще нельзя кокетничать?
— И на сколько мужа посадили? Лет на пятнадцать?
— На пять лет. Я помогла…
— При помощи адвоката?
— На суде заявила, что убитый был моим любовником.
— Не улавливаю…
— Смягчающий мотив, ревность. Иначе было бы убийство из хулиганских побуждений. Тогда дали бы на полную катушку.
В ее кармане заквакал телефон. Узкие глаза банкирши от злости расширились и даже округлились — она не ответила, а прокричала звонившему:
— Неужели в субботу нельзя обойтись без гарантийных писем, кредитных отделов и бизнес-планов? Меня портретируют, понимаете? Пор-тре-ти-руют!
Она спрятала телефон.
— Пойду переоденусь…
На что ушли считанные минуты: гость лишь успел пробежать глазами в журнале статью «Как завести пляжный роман?». Тамара вернулась в халате из шелкового атласа, насыщенного сиреневого цвета. Ворот прилегал неплотно, полы распахивались… Короткая белая шея, мраморная грудь, натянутые белесые щеки… Мягкие бедра белей шеи… Фигуры нет, но есть стать…
— Тамара, ты не загораешь?
— Белая кожа сильнее возбуждает мужчин.
Он встал и подошел к ней вплотную. Женщина не шевельнулась, но задышала, задыхаясь. Темные глаза затянулись легкой мутью, словно она умирала. Ее шепот глох.
— Вик, ты душишь меня своей аурой…
Он провел ладонью по щеке — ладонь съехала с гладкой и почти скользкой кожи.
— Делаю маски из солей Мертвого моря…
Он хотел ее поцеловать, но остановила влажность губ, скорее всего, липкая.
— Вик, это жидкий перламутровый блеск…
Тогда он опустил губы на шею, крепкую и прохладную: запах незнакомый, неясный и неожиданный обволок его лицо.
— Вик, это иланг-иланг и лаванда…
Ниже шеи была только грудь. Халат слегка распахнулся: он положил руку на жемчужно-дымчатый шар, не стянутый никакой тканью — второй шар сам подкатился под ладонь.
— Вик, о, я перед тобой беззащитна…
Халат распахнулся окончательно — под ним ничего не было, кроме белого тела. Одну руку он положил на ее бедро, вторую на живот. Тамара затряслась так, как дергаются больные, которым током запускают остановившееся сердце.
— Вик, тантрический секс?..
Он поднял ее, но спальня далеко. Стол был рядом. Викентий положил банкиршу на остатки соленой курицы, на рюмки и тарелки с единственной заботой — выдержит ли плетеный стол тантрический секс?
Киллеры надоели…
Криминальный еженедельник кишел убийствами, как погост крестами. Отрубленные головы, отчлененные конечности, отрезанные уши… Кровь, пистолеты, ножи… Высунутые языки, вытаращенные глаза, вывернутые шеи… Читатель уже стал отворачиваться, как от застойных помойных бачков. Нужны свежие подходы и исхоженные тропы…
Антонина вздохнула: остались ли в публицистике исхоженные тропы? Остались малохоженые.
Следователь прокуратуры Рябинин утверждает, что идеология никуда не делась, а лишь стала другой: вместо КПСС теперь секс. Он шутил. Да шутил ли? Современный юмор, спектакли, ток-шоу, фильмы, песни, интервью… — везде секс. Вчера Антонина, разводившая на балконе цветы, решила послушать радиопередачу для садоводов. Ведущая меж сведениями о суперфосфате и конском навозе сообщила, что сон под яблоней прибавляет женщине сексуальности.
Криминальный еженедельник изредка писал о проститутках или притонах. Как правило, в связи с убийствами. Но ведь сексуальное преступление каким-то краем должно касаться любви, возникают ли у насильника чувства страсти, жалости, сожаления?.. Неизведанная область. Рябинин рассказал интересную историю, которую надо сделать для еженедельника: двое насилуют девицу, страх перед ответственностью, надумали жениться, тянут жребий, свадьба, совместная жизнь, убийство…
Антонина собиралась идти на выставку Зельц-Скваричевского, модного художника эротических полотен. В своей книге одну главу следовало посвятить искусству как возбудителю общественной потенции. Говорили, что под кистью Зельц-Скваричевского кусок холста превращается в сексуальный тотем.
На выставку надо бы надеть что-нибудь модно-полупрозрачное, но легкомыслие ей не шло. Она посмотрела в зеркало: темная челка, суровые брови, чуть впалые щеки… Поэтому черные брюки и белый свитерок из тонкой шерсти слились в стройную композицию. Не хватало красного: Антонина надела бусы из кровавого граната.
Хотя на выставку пускали по пригласительным билетам, народу собралось много. Никакой официальности: люди бродили по галерейному залу, громко разговаривали, смеялись, курили, некоторые держали в руках бокалы с вином… Вроде бы все друг с другом знакомы. Что-то наподобие дня рождения. И стол накрыт, желтевший в конце зала горой апельсинов.
Журналистка с блокнотом в руке передвигалась от картины к картине и, пожалуй, больше слушала разговоры художников, чем смотрела. Иногда ей казалось, что говорят они не по-русски и не по-английски, а на заумном сленге. Галеристы, видеарт, брэд, энкаустика, трансгенная живопись…
Она пожалела, что не взяла фотокамеру. Некоторые полотна просились в книгу. Обнаженные юноша и девушка сплелись в нечто романтично-сексуальное, похожее на влюбленных сиамских близнецов… Тело женщины как одухотворенная страсть… Девичьи ягодицы вроде переспелого сдвоенного персика…
Антонина стала понимать разницу меж «голая» и «обнаженная», когда нарвалась на большое полотно под названием «Суть». Женщина, но ни головы, ни рук, ни торса — лишь бесстыдно раздвинутые бедра с непомерно увеличенным детородным органом, словно она сидела в гинекологическом кресле. У журналистки вырвалось:
— Разве это красиво?
— А разве Видендорфская Венера красива? — рявкнуло ей в ухо.
Мужчина, скорее всего, художник, состоявший из раздерганной бороды и круглых блескучих очков хищно ждал ответа.
— Что за Венера? — не поняла журналистка.
— Первое произведение искусства, известное человечеству. Фигурка, бока жирные, живот вздут, сиськи висят… Разве она красива?