Художник перевел взгляд с букета на стены, полки, краски, картины… Искусственность, вычурность, синтетика. И ни капли жизни. Вся его работа не стоит жасминового лепестка. Она не сделает людей счастливее. Психологи ищут центры счастья в структурах мозга: якобы у счастливых повышена электрическая активность левой фронтальной доли… Его бы спросили: счастье — это ждать Машу.
В дверь звонили. Художник Машу впустил. Надо было что-то сказать, хотя бы поздороваться, а ему свело рот улыбкой.
— Викентий, говорят, что художники и писатели целуют ручки?
— Кому? — глуповато спросил он.
— Людям женского пола.
Еще глупее: он схватил ее руку и чмокнул куда-то в ладошку, хотя умел целовать изящно, с поклоном, с комплиментом. На Маше были модные брючки, тугие и белые, словно отлитые из пенопласта; жакет цвета шампанского с накладными просторными карманами, окантованными черным шнуром; бежевые туфли на высоком каблуке…
Из кармана торчала пластмассовая ручка японского зонтика. И комплимент у художника все-таки нашелся:
— Маша, ты выглядишь на миллион долларов.
— Для того чтобы выглядеть на миллион долларов, нужно иметь хотя бы полмиллиона.
— Маша, тебе ничего не нужно иметь…
— А почему ты завесил «Взгляд»?
— Увидев картину, человек должен затрепетать от счастья, а не от страха.
— «Взгляд» впечатляет.
— Вот что впечатляет. — Он показал на жасмин. — Взрыв красоты и жизни.
Викентий не мог побороть охватившую его суетливость. Маша села уже рядом с букетом — надо было браться за кисти. Но в красной комнате накрыт стол — пора пригласить. И прикоснуться бы к ее губам… Как поется в современной песне «Наши губы завязались туго». Маша, чувствуя настроение, перебила его вопросом:
— Викентий, ты ничего не рассказывал о своих родителях…
— Вырос без матери, с отцом. Самое яркое впечатление: папаша ездит за пивом на детском велосипеде.
— Пьяница?
— Даже был закодирован, но бутылку-две в день принимал.
— Как же, если закодирован?
— Код забыл, — усмехнулся Викентий.
Он понял, что сегодня ничего не нарисует и Машу не угостит, потому что будет бороться с собой. Вулканическая сила заставляла его обнять Машу и прижать к себе с вулканической силой…
— Викентий, а почему ты не женат?
— Не престижно и не модно.
— Семья-то нужна?
— Нужна ли в обществе, где газеты публикуют объявления «Женюсь. Дорого»? Теперь в почете не семья, а гомики.
Вулканическая сила… С нею земные пласты не справляются… Художник подошел к Маше сзади и положил руки на ее пологие мягкие плечи. Она вздрогнула, как от озноба.
— Маша, а теперь я жениться не могу.
— Почему же?
— Влюбился, в тебя.
— Художник, а знаешь ли ты, что такое любовь?
— Когда женщину хочешь сильнее, чем хочешь дышать…
— Фазанчик, когда женщину хочешь, то это зовется сексом.
— Любви без секса не существует.
— А секс без любви?
Детский разговор… Он зарыл лицо в ее волосы и вдохнул глубоко, до колики в легком — Маша пахла жасмином. Но она отстранилась.
— Художник, не знаешь ты, что такое любовь, а принимаешь за нее зов своей плоти.
Прижав ладони к ее ушам, он повернул Машину голову к своему лицу, к уровню своих глаз и к уровню своих губ.
— Ты знаешь?
— Викентий, при любви зов плоти становится духовным наслаждением.
— Кто ты, цыганка или профессор? Но в дверь звонили. Как всегда не вовремя. Скорее всего, из Союза художников. Викентий отвел Машу в красную комнату, к накрытому столу.
— Побудь минутку. Видимо, заказчик…
Вернувшись, он отпер замок, но открыть дверь не успел: ее с силой распахнули с улицы. Странный человек в мешковатой одежде, в плоской шапочке, с короткой бородой и чемоданом в руке оттолкнул художника и выпущенной торпедой ворвался в мастерскую. Викентий догнал его только у жасмина, у начатой картины.
— Стойте! Что вам надо?
Человек поставил чемодан на пол со стуком, с утверждающей силой и сказал голосом не мужским и не женским, а каркающе-механическим:
— Нам этого хватит.
— Чего хватит?
Глаза блестят черным стеклом, длинный нос заметно крючковат, узкие скулы, тонкие губы с резкими краями… Пришелец не ответил, переведя темно-стеклянный взгляд за спину художника. Викентий обернулся…
У порога стояла Маша, спокойно опустив руки в карманы.
— Еще одна, — скрипнул непонятный человек.
Сперва Викентий сжался от предчувствия, потом от стремительности сцены, которые видел только в американских фильмах…
Из-под просторной одежды пришелец выдернул пистолет. Но одновременно с ним оказался пистолет и в руке Маши. Два выстрела слились в один; нет, три выстрела прозвучали одним подземно-раскатистым — Маша успела нажать на спуск дважды…
Викентий понимал: надо что-то сделать. Но что? Отобрать оружие, встать между ними, позвать на помощь… Его язык омертвел, тело онемело, ноги окоченели…
Маша спрятала пистолет в карман. Бородатый пришелец руку тоже опустил и грохнулся на пол, заливая его кровью. Позвать на помощь… Она, кажется, уже спешила, потому что дверь оставалась открытой…
Впереди бежал Леденцов, потом высоченный оперативник, сзади шел с портфелем следователь Рябинин. Майор бросился к лежащему на полу и проверил пульс.
— Мертв. Оладько, вызови «Скорую».
— Кто это? — спросил следователь.
— Чеченец, охранник, — объяснил капитан.
— Ага, чеченец, — усмехнулся Рябинин. Он подошел к трупу и легонько дернул за бородку — она с готовностью отстала. Тогда Рябинин приподнял плоскую шапочку — черные густые волосы высыпались на пол, в кровь.
— Баба, — ахнул капитан.
— Чеченец по фамилии Иванова Клавдия Васильевна, жена Дельфина. Кстати, наркоманка со стажем, — добавил информации Рябинин.
— Ну, капитан, нас с тобой уложат в позу эмбриона. Лохи мы, не проверили жену бандита, — сказал Леденцов.
Оладько вызывал по телефону «Скорую», криминалиста и судмедэксперта. И спросил у художника, есть ли у него соседи на предмет понятых. Но Викентий смотрел на труп женщины, плохо осознавая реальность. Жена Дельфина, которая носит его ребенка? Птица? И эту женщину, которая носит его ребенка, убила другая женщина, в которую он влюблен?
— А в чемодане не бомба? — спросил отзвонившийся Оладько.
— Думаю, в нем пять миллионов, — предположил Рябинин.
— Откроем?
— При понятых.
— Молодец, лейтенант, — похвалил Леденцов.
Художник устало закрыл глаза. Душно в подвале… Следователь — штатский, высокий опер — капитан… Кто же тут лейтенант? Майор оговорился. Викентий открыл глаза, но Леденцов смотрел на Машу.
— Кто… лейтенант? — хрипло спросил Викентий.
— Она, — подтвердил Леденцов, улыбнувшись Маше, и, видя, что художник не схватывает, разъяснил: — Мент она, мент!
За все это время Маша не сказала ни слова, делаясь все бледнее. Красного цвета в палитре Викентий не любил… Ее белая брючина выше колена алела на глазах. Маша пошатнулась. Леденцов подхватил ее и рявкнул:
— Несем в машину, ребята!
Три дня Викентий метался по мастерской без дела и, в сущности, без мыслей. Тоска — это состояние, болезнь или наваждение? Она тянула душу, хотелось се сбросить или выразить. Художник может выразиться только на полотне… Какой тоска будет в красках: черной птицей, веревочной петлей или могильным крестом?
Но она уже есть…
Викентий бросился в проем и раскрыл картину. «Взгляд». Но кого? Взгляд тоски: взгляд черной птицы, сидящей на могильном кресте с веревочной петлей в клюве?
Звонил телефон. Из милиции сообщили, что лейтенанта можно проведать — кость ноги оказалась не задетой. Викентий ринулся по ларькам и магазинам: пластиковый пакет с фруктами и конфетами он не нес, а волочил…
Больничная палата была на две койки. На одной в чинном ряду сидели следователь прокуратуры Рябинин, майор Леденцов и капитан Оладько. Они глянули на художника синхронно: мол, чего пришел? Но Викентий повернулся ко второй кровати…