Девушка обернулась. Художник ее догнал.
— Я знал, что обернетесь.
— Слышу, сзади кто-то топочет.
— Я топотал, — согласился художник, поскольку был в грубых ботинках.
Он ее разглядел. Юная, лет восемнадцать. Фигурка складная. Не лицо, а личико: бледное, черты мелкие. Ярко накрашенные надутые губки казались крупной редиской, зажатой в зубах.
— Могу угадать вашу профессию, — предложил художник.
— Ну?
— Вы секс-символ.
— Я не работаю, — без улыбки ответила девица.
— Учитесь?
— И не учусь.
— Я же сказал: секс-символ.
— А символ… что такое?
— Любовь — ваша профессия.
— Любовь — это для совков, — жизнезнающе заметила она.
— Тогда чем же занимаетесь?
— Вокал.
— Ого! Консерватория?
— Где попросят.
— Что «где попросят»?
— Пою.
Он не знал, что это за профессия: петь, где попросят. Разговор навел на мысль, что ей не восемнадцать, а семнадцать.
— Имя у вас есть?
— Луиза.
— И что вы поете, Луиза? — доверительно спросил художник, обнимая ее за талию, тонкую и теплую, как свежий батон.
— «Наташка с улицы Семашко…»
— Слышал. «У нее дружок Аркашка тоже с улицы Семашко…»
— Пою «Американца, ага-ого, пришли на танцы, ага-ого…»
— Ага.
Ей не шестнадцать ли? Самый возраст для любви. Считать женщину взрослой надо не с шестнадцати или с восемнадцати, не с даты получения паспорта или со дня устройства на работу, а с момента вступления в половую связь. Как переспала с мужчиной, так и взрослая. Поэтому Луизу он прижал крепче и с более цепким охватом, чтобы проверить ее груди — груди были.
— Накрапывает. — Луиза поежилась.
Серая рыхлая туча оседала на деревья. В парке потемнело, как в лесу. В тополиной аллее стало пусто и черно.
— Луиза, что есть любовь?
— Кто не любил, тот будет; кто любил, тот не забудет.
— Верно подмечено, — согласился художник и свернул с аллеи на свободную травку.
Высокий кустарник с ярко-алыми прутьями, краснел неожиданным островом в зелени парка. В нем, как погруженная на сумеречное дно, стояла скамейка. Художник посадил Луизу, сел сам — и в парке они исчезли.
Пахло травой и пивом. Под ногами шуршали бумажные стаканчики и катались пустые бутылки. Шаткая скамейка под напором любви будет скрипеть, оповещая о радостном действии. Да никого нет…
Он расстегнул ее курточку — не груди, а пара яблок мелкого сорта. Закатал юбку — не ноги, а теплые жердочки. Положил руку на живот — не трусики, а лоскуток из паутинки. Он приклонил ее к дощатой спинке. Скамейка стонала долго и не эстетично…
— Во, блин! — раздался мужской голос над их головами.
Художник вскочил, оказавшись рядом с жилистым верзилой. Тем, из кафе «У друга». Длинный, с геометрической головой, цельнометаллической. Парень хихикнул и укорил:
— А еще художник.
— Что тебе надо?
Он продолжал ухмыляться, как бы предлагая художнику самому сообразить, что этому верзиле надо. В голове художника скакали почти одновременные мысли, одна ядовитее другой: какая-то подстава? Хозяин, Дельфин, следит за ним? Луиза — девушка этого орангутанга? Сейчас будет драться?..
— Что надо? — повторил художник напорным, уже оборонительным голосом.
— Спасти тебя, козла.
— От кого спасти?
— Ты же Луизку трахнул…
— Кому какое дело? — Голос художника опал.
— Хочешь срок схлопотать?
— Какой срок?
— Который на нарах волокут.
— За что?
— За траханье.
— А я не насильник.
— Насилие ни при чем: она малолетка.
— Нормальная…
— Козел, Луизке тринадцать лет.
Хлынувшая теплота обессилила тело художника. Ему захотелось сесть на скамейку. Верзила, уловив это желание, примирительно оказал:
— Пойдем, машина ждет.
— Куда?
— С тобой хозяин хочет базарить.
Ни к какому хозяину художник бы не поехал, но необычность положения волю подавила. Как пишут в газетах — нештатная ситуация. Было чувство человека, пойманного на мелкой краже.
Он полагал, что поедут в кафе «У друга». Но автомобиль остановился на тихой улице у приземистого здания с зашторенными окнами. В сумерках художник не успел разглядеть серую доску с названием фирмы. Все было солидно: охранник у входа, ковровая тишина в коридоре, приемная с секретаршей, которая не сидела, а почему-то стояла, чтобы показать ноги в бледно-зеленых колготках, такие длинные и тонкие, что походили на водоросли.
Верзила провел в кабинет.
Хозяин, Дельфин, постройнел, может быть, за счет тонкого свитера и брюк цвета «зеленый мох». И не было очков: они лежали на столе, на пластиковой папке, где смотрелись солиднее, чем на носу хозяина. Дельфин улыбнулся:
— Ты посетил меня в кафе, и я счел необходимым пригласить тебя в гости.
— Через верзилу, — буркнул художник.
— Через водителя, который тебя привез, — поправил хозяин.
Он махнул рукой, и верзила исчез. Художник, знавший о мафиозных бизнесменах по детективам, ждал чего-то вроде притона с недопитыми бутылками и недоодетыми девицами. Тут современный офис, в котором даже компьютер имелся. Дельфин его понял.
— Фирма «Интервест». И я директор. Вопросы есть?
— Чем фирма занимается?
— Оказывает гражданам разнообразные услуги.
— Например?
— Например, угощает кофе.
Его слова мгновенно были услышаны: водоросленогая секретарша внесла подносик с чашками. Дельфин глянул на них неодобрительно. Секретарша ждала и дождалась — хозяин весело предложил:
— Может, по водочке, а?
Художник ответить не успел: водоросленогая уже поставила рядом с кофе второй поднос с водочками-рюмочками.
— К чему?
— Меня зовут Игорь Лжицын, — представился Дельфин, разливая водку.
— Я спрашиваю, к чему угощение?
— К разговору, Викентий. Правильно, Викентий? Хотя девицам ты назывался по-разному.
— На какую тему?
— Была бы водочка, а тема найдется, — засмеялся Дельфин, оказывается, имевший редкую фамилию Лжицын.
Рюмки были наполнены. Момент отказаться художник упустил, засмотревшись на миску вроде бы из необожженной глины, в которой в маринаде плавали маленькие и тонкие, с детский мизинец, однообразно-пупыристые огурчики. К ним не шли ни тарелки, ни ножи, ни вилки — лови руками и бросай на зуб.
— За складный разговор, — предложил бизнесмен.
Художника уговаривать не пришлось, ему стало любопытно: зачем он потребовался Дельфину. Похоже, что Луиза из парка тут ни при чем. Они выпили. И хозяин спросил, вложив в слова многозначительность:
— Викентий, ты веришь в планирование судьбы?
— Она сама складывается.
— Я тоже так думал, пока судьба меня трижды не клюнула в задницу. Выпьем?
Питье такой скоростью художник не привык. Не привез ли его фирмач с единственной целью — выговориться? Они выпили.
— Случай первый, Викентий. Был я в командировке, заработал бабок прилично. Сижу один в номере. Входит девица, из носа кровь проступает. Я засуетился в смысле помощи. А она закрывает дверь на ключ, мгновенно сбрасывает с себя одежду, бьет окно и кричит «помогите».
— Почему?
— Якобы хочу изнасиловать.
— Зачем ей это?
— Получить с меня бабки. Чтобы откупился. Платить я не стал, ну, и сел на пару лет. Выпьем?
Они выпили. По третьей? Художник ощутил прилив к голове крепких радостных сил. И эти силы дали иное направление его мыслям: что противоестественного в том, что бизнесмену захотелось поговорить с художником? Деловых людей всегда тянуло к людям искусства. В конце концов, не такой уж он и Дельфин, Игорь Лжицын.
— Викентий, слушай второй сюжет. Пришли рыночные отношения. Устроился в фирму шестеркой. Послали меня сдать деньги в банк, который через квартал. В одной руке кейс, у второй руки сопровождающий. А жара асфальт плавит. Идет машина с ящиками пива. Руку поднял, пару бутылок с борта купил. Откупорили… А где кейс с деньгами? Поставил его на подножку, а грузовик укатил. Гонялись на такси, по автобазам шерстили… Не нашли ни грузовика, ни денег. Пришлось мне в возмещение ущерба квартиру свою продать. Выпьем?