— Может, принести фонарик?
— Нет, — отрезал Гущин, хотя хотел сказать и даже не сказать, а крикнуть: «Да! Да! Помогите!»
Он шарил по гладкой и почему-то казавшейся на ощупь металлической стене и не находил двери на том месте, где она была всегда. Да что всегда, он ведь ушел из этой квартиры пару часов назад и вернулся не столько потому, что обещал, сколько из-за неожиданно возникшего желания быть здесь, чтобы не пропустить важное, нет, не важное даже, а жизненно необходимое, без чего он потом не сможет ни объяснить происходящее, ни смотреть в глаза коллегам.
— Черт, — пробормотал он и стукнул кулаком по стене, отозвавшейся гулким звуком. Судя по звуку, толщина стены была не меньше метра, а то и больше.
— Кто там говорил про фонарик? — крикнул Гущин, и несколько секунд спустя вспыхнул яркий луч. Стена, освещенная белым пучком света, действительно оказалась металлической — будто дюралевое самолетное крыло запечатало вход из прихожей в гостиную.
— Ни фига себе… — зачарованно произнес мужской голос.
— Пропустите, — сказал Гущин и, оттолкнув человека с фонариком, вышел на лестничную площадку. Не став дожидаться лифта, сбежал вниз.
На улице он секунду размышлял, окна квартиры Кронина выходили в переулок. Значит — налево.
Гущин свернул за угол и остановился, задрав голову. Все было так, как он и ожидал, не имея к тому никаких оснований, кроме интуитивного предчувствия. Сплошная стена. Вот окна угловой квартиры — это соседний подъезд. Вот окна следующей квартиры — справа от Кронинской. А между ними несколько метров глухой кирпичной кладки, не новой, а скорее наоборот — старинной, начавшей осыпаться, с потеками и выщербинами.
— Не понял! — воскликнул за спиной Гущина все тот же голос — видимо, мужчина с фонариком последовал за ним. — А окна? Окна-то где? Замуровал, что ли?
Гущин отошел в сторону от начавшей собираться толпы (никто не понимал, что происходит, но уже пустили слух о засевших в квартире грабителях, замуровавших себя, чтобы не сдаться властям) и позвонил по мобильнику в оперативную часть. Там его долго не хотели понимать, а потом все-таки согласились прислать бригаду.
Гущин смотрел на грязный прямоугольник, за которым скрывалось нечто, возможно, угрожавшее существованию не только этого дома, не только этого города, но, возможно, всего этого мира. Как сказал Кронин во время их последнего разговора: «С террором-то мы справимся, не проблема. Справимся ли с собой — вот вопрос».
Зазвонил мобильник, который Гущин продолжал сжимать в руке, и он поднес аппарат к уху, ожидая услышать грубый низкий голос майора Зеленцова, дежурившего сегодня в управлении.
— Это Гущин, да? — произнес нервный женский голос, в котором звучали слезы. — Максим Борисович?
— Да, — отозвался Гущин, недоумевая, голос был незнакомым, ему еще никогда не звонила на мобильник женщина, кроме жены, конечно, но Лена не стала бы сообщать кому бы то ни было его номер. — Да, это Гущин, кто говорит?
— Рая, — сглотнув слезы, сказала женщина. — Извините… Раиса Грунская, жена Филиппа… Бывшая. Мы разошлись.
— Да, Раиса… м-м… — протянул Гущин, вспоминая. Только бывшей жены Сокольского ему сейчас недоставало! Откуда, черт возьми, она узнала номер?
— Мне только что звонил Фил, — Раин голос неожиданно обрел силу и загремел так, что Гущину пришлось отодвинуть аппарат от уха. — Он сказал, что уходит. Потому что иначе нельзя. И чтобы я сообщила вам. Я не поняла, почему он не сам… И что значит — «уходим». Куда? Поймите, мы с ним в разводе, но у нас сын… Я не могу без Филиппа, понимаете? Просто не могу. Максим — сложный ребенок…
— Да погодите вы! — взмолился Гущин не в силах ни прервать этот словесный поток, ни выловить из него хоть крупицу смысла. — Когда вы говорили с Филиппом Викторовичем?
— Только что! Три минуты назад! Он никогда не звонил в такое время, у нас ночь, четвертый час…
— Что он сказал? Вы можете повторить точно? Слово в слово?
— Слово в слово? Но я же говорю… Он сказал, что они уходят, потому что…
— Они? Вы уверены, что он сказал «мы уходим», а не «я ухожу»?
— Ну… да. Кажется. Нет, точно. Да. Мы уходим.
— Дальше!
— Дальше — что? А… «Мы уходим, — сказал он, — потому что иначе нельзя. Позвони Гущину Максиму Борисовичу…» Да, кажется, Борисовичу. И номер… Господи, он же не назвал номера, откуда я…
Голос прервался, женщина о чем-то лихорадочно размышляла.
— Что он сказал еще? О ком? Называл другие имена? — торопил Гущин. — Кронин, например? Корзун? Вера?
— Женщина? У него есть женщина? Нет, я понимаю…
— Раиса… м-м… Что еще он сказал?
— Больше ничего. И он не назвал номера. Я сама вспомнила — но ведь я его не знала раньше, честное слово! Да… Слышимость стала совсем плохой, Фил сказал что-то про закон… Какой закон? Он что-то сделал и должен скрываться? Скажите мне, наконец, я должна знать, я ведь его жена, у нас ребенок…
Гущин отключил связь и сунул мобильник в карман. Издалека уже доносились звуки сирены. Это мчались ребята из опергруппы, даже отдаленно не представлявшие, чем им придется заниматься.
А он представляет? Нет, он не представляет тоже. И лучше всего было бы не трогать здесь ничего. Оставить как есть. Замуровать, как в чернобыльском саркофаге. Забыть. И файлы все стереть.
Не получится. Теперь уже не остановить. В каком мире мы будем жить завтра? И — будем ли?
Вой сирены тупой пилой пилил звуковой нерв. Гущин закрыл уши руками и стал ждать, когда сирена смолкнет.
Кир БУЛЫЧЕВ
ХРОНОСПАЙ
Максим Максимович, внук Корнелия Удалова, школьник десяти лет отроду, был недоволен содержанием учебника истории. Об этом он сообщил профессору Минцу.
— Дедушка Лева, — сказал он. — У меня масса сомнений. А у Валентины Семеновны — их нет.
— Объясни, друг, — попросил профессор Минц, гениальный ученый давно уже проживающий в достойном уединении городка Великий Гусляр.
— Я ее спрашиваю, а правда Иван Сусанин завел в лес целый польский полк интервентов? Она говорит — нет сомнений. А я думаю, чего ж это поляки по собственным следам обратно не вернулись? Тайна? Историческая загадка?
— А в самом деле… — произнес Лев Христофорович. — Что им помешало?
— Ничего!
— Может, вечер наступил? — сказал Минц. — В темноте они и погибли.
— Хорошо, — сказал юный скептик. — Но сомнения остаются?
— Остаются.
— Другой пример, — сообщил Максимка. — Татаро-монгольские захватчики завоевали всю Русь. А Новгород не завоевали! Тоже в лесу заблудились?
— Ну, тому много причин, — сказал неуверенно Лев Христофорович.
— Вечер наступил? — Глаз у школьника был хитрый и даже насмешливый. И ясно — детям порой надоедает, что взрослые имеют право их учить, хотя сами учились паршиво. Каждый взрослый дурак выпячивает пузо и начинает вещать, как телевизор.
— И много у тебя сомнений? — спросил Минц. Он был поумнее многих взрослых, иначе Максимка и не стал бы с ним советоваться.
— Миллион, — сказал Максимка. — И не знаю, что делать.
— Что же у тебя намечается в четверти по истории? — догадался спросить Лев Христофорович.
— Не исключено, что натяну на трешку, — ответил Максимка. — Но я ни в чем не виноват. Я даже книги исторические читаю. И если бы не было у меня сомнений, мог бы рассчитывать на четыре с плюсом.
— И чего ты от меня хочешь?
— Говорят, что вы большой ученый.
— Я с этим не спорю.
— Вам даже Нобелевскую премию обещали.
— Но, к сожалению, не решили, по какому разряду мне ее дать. Физики, химики и биологи передрались за право выдвинуть меня на этот приз.