— Какого хрена раздуваешь ноздри? Покойника будем держать, картошку хранить… Тебе не все равно? Баксами платим, мать твою…
Последние слова — не про мать, а про баксы — краснодеревщика смягчили. Оправдался он примиренчески:
— Я должен знать характер заказа.
Голливуд счел, что пришла пора вмешаться. Он встал, пересек конторку тремя рассекающими шагами и заговорил тоном, перебить который не поднимался язык:
— Футляр примерно два метра на полметра. Вообще-то их делают из ливанского кедра, но сойдет и палисандр или что-то вроде. Крышку надо украсить драгоценными камнями и золотом. Каких-нибудь камешков и кусков бронзы мы принесем. На крышке придется вырезать имя клиента. И что-то вроде клинописных букв. Ну, бальзамировать кошку просить не будем…
— Какую кошку?
— Которую кладут с клиентом, поскольку священное животное. Но вырезать барса из черного дерева надо…
Лицо предпринимателя менялось по мере поступления информации. Щеки задергались, глаза сузились, губы вытянулись — злость играла. Но он ее сдерживал, отчего лицо стало твердеть, как у барса, вырезанного из дерева — только не черного, а красного. Заметив это, Голливуд достал из кармана глянцевую картинку и бросил на стол. Краснодеревщик ее разгладил.
— Это же саркофаг.
— А мы про что? — ожил Челнок.
— Произведение искусства…
— Не надо произведения, но чтобы смотрелся.
— Нарядный чтобы, — уточнил Челнок.
Краснодеревщик зримо погрузился в неуверенность. Голливуд его взбодрил: из того же кармана достал деньги и положил на фотографию саркофага.
— Две тысячи долларов, аванс. Всю работу сам оценишь.
Краснодеревщик погладил деньги…
Когда они вышли на улицу, Челнок вздохнул:
— Черное дерево, бронза… Зачем все это мумии?
— Ей клали в саркофаг и меню.
— На хрена?
— Кормиться в потустороннем мире.
— Ради этих денег я бы мумию в рюкзаке принес.
— Саркофаг — это дом для души, — просветил его Голливуд.
40
В будни парк жил чужими звуками, долетавшими с улиц. Не работали аттракционы, не было почти людей, не скрипел под их ногами песок, и не слышались крики детей. Теплый конец осени. Солнце светит и греет, но куда оно не попадает, там черно и холодно.
Сперва Чадович и Оладько прочесывали парк порознь. Но с середины дня начали ходить парой. Какой смысл кого-то высматривать на второй день происшествия? Начальник считал, что смысл есть. Да и капитан Оладько смысла не отрицал.
— Какой? — удивлялся Чадович.
— А почему убийцы частенько приходят на похороны своих жертв?
— Бандитские братки не приходят.
— Ну, эти за гранью.
— Капитан, какой смысл преступнику лишний раз светиться?
— Любопытство.
— Ценой собственной свободы?
— Это особое любопытство.
Ходили они по эллипсоидной кривой и с таким расчетом, чтобы будка-оракул не выпадала из их поля зрения. Вчера эксперты-криминалисты, в поисках любых следов, чуть было не расщепили ее на составные части.
— Капитан, — спросил Чадович, который называть старшего товарища по имени стеснялся, — и много случаев, чтобы убийца приходил к жертве?
— Не много, но случались. Есть ситуации, когда преступник почти всегда находится рядом с трупом, и, я бы сказал, обязан там быть.
— При автонаездах?
— Нет, я имею в виду действия умышленные. Когда муж убивает жену или наоборот.
Среди гулявших в парке они выделялись. Один очень высокий, худой, нескладный, с костистым лицом, обтянутым дубленой кожей; второй роста среднего, франтоватый, с русыми кудрями до плеч. Не иначе как известный артист со своим телохранителем.
— У меня, Володя, был эпизод, когда убийца заделался понятым при осмотре его жертвы.
— Как же так?
— Труп на улице, ночь. Прохожих мало. Нужны понятые. Я квартал отъехал, увидел гражданина, ну, и попросил в понятые. А он-то ножом и пырнул.
Чадович хотел расспросить, что было дальше, но высокие кусты заслонили будку и все прилегающее пространство. Они свернули на другую аллею, больше похожую на просеку, прорубленную в толстых светлоствольных тополях, где Оладько уже начал другую историю на ту же тему:
— Или вот эпизодик… Осматриваем труп в квартире. Вдруг входит мужик. Что надо? Замешкался, закашлялся… Короче, убийца. Вернулся за оброненной кепкой. Вспомнил, что могут найти по одной волосинке, поскольку ДНК…
— Ну, а не пришел, то и не нашли бы?
— Еще бабушка надвое сказала.
День перевалил на вторую половину. Парковый кислород и длительная ходьба навели их на почти одновременную тему. Первым высказался Чадович, что как-то видел по телевизору развлекательную передачу «Кто эротичнее съест банан?» Оладько заметил, что сардельку есть эротичнее. В результате Чадович сбегал к ближайшему ларьку, откуда принес бутерброды с курятиной и минералку. Они сели на скамейку, не выпуская взглядом объект наблюдения, и закусили. Оладько, правда, заметил, что курятина отдает кошкой. Лейтенант его не поддержал, но не потому, что лично покупал бутерброды, а потому, что никогда кошек не ел и вкуса их не знал.
Чадович вернулся к прерванной теме:
— Совпадения да случайности, а вот так, чтобы убийца пришел с целью глянуть на убитого…
— Было. Нашли в лесу труп с ножевым ранением. В яме завален хворостом. Труп увезли в морг. По рекомендации следователя прокуратуры Рябинина устроили засаду. Начальство матерится. Людей на дело не хватает, а тут пятеро суток кто-то дежурит. На шестые сутки к яме подошел грибник с корзиночкой, осмотрелся и начал разгребать сучья. Тут его и взяли.
— Но почему он пришел, почему?
— У Рябинина есть какая-то теория. Я думаю, что убийца не выдержал пытки неизвестностью. Он совершил убийство. По его понятиям, чуть ли не подвиг. А по телеку не показывают, в газетах не пишут, его вроде бы никто не ищет… Молчанка. В голову лезут всякие мысли, в том числе и глюки. А может, и не убил? Вот нервы и не выдерживают…
— У нашего артиста нервы выдержат.
— А вдруг пошлет того, маленького, которого ты упустил?
Их скамейка со временем оказалась в тени, и они сразу почувствовали осень. Ветерок побежал не летний, сквозняковый. Он, ветерок, решил потрепать клен — да ведь не лето: с него сразу тяжело упало несколько испуганных покрасневших листьев.
Оладько потирал руки. Чадович изредка шевелил плечами, словно они чесались. Оперативники не замерзли — переживали вынужденное безделье. Свои дела стояли, ребята в отделе зашивались… Оладько вздохнул:
— Совчатый увольняется.
— Он же работает без году неделя?
— Явился к полковнику, сообщил, что потерял табельное оружие, и принес готовенький рапорт об уходе из органов.
— Совесть заела.
— Наивный ты, как и твои локоны, — усмехнулся Оладько. — Полковник мне приказал ехать с Совчатым и без пистолета не возвращаться. Если не найдет, то, говорит, сверни ему голову.
— Где же возьмет, если потерял?
— Через час оружие мы привезли — пистолет лежал у него дома под подушкой.
— Перед увольнением задумал присвоить?
— Уже не первый эпизод. Специально идут в милицию, чтобы получить оружие, удостоверение, обмундирование и смыться в охранную структуру или в бандитскую.
Они поговорили о кадрах, которые набирают даже по объявлениям на заборах; о непрофессионалах, которых назначают на руководящие должности; о литерных оперативных мероприятиях, дающих хороший результат; о себе, о дураках, рискующих жизнью за мизерную зарплату; об американской полиции, имеющей на вооружении двенадцатизарядный «Смит-и-Вессон» и автомобиль «Мустанг, не идущий в открытую продажу…
Разговор оборвался разом, на полуслове, словно они были приборами, которые обесточили. Оба смотрели на женщину с распущенными волосами цвета жидкого кофе: она прошла мимо томно-ленивой походкой и как-то сияя загорелым лицом в упавшем на него солнце. Оладько выдернул из пиджака карандашный портрет женщины, хорошо нарисованной Дашей, супругой потерпевшего. На секунду оперативники впились в него взглядами…