Не сговариваясь, вскочили и пошли за ней. Конец аллеи был густо затенен кустами жимолости. Здесь расходились в стороны две загогулистые и уже сумеречные дорожки, на которых женщины уже не было видно. Оладько приказал:
— Я по этой, ты по той.
Оперативники разошлись, Чадович побежал по своей. Уже после второго поворота он ее догнал. Девушка обернулась:
— Ну?
— Мадам, хочу познакомиться…
— А ты кто?
— Я — клон.
— Из пробирки? — усмехнулась она вроде бы одними карими глазами, блеснувшими полированным деревом.
— Я из бутыли, — пошутил и он.
— И много там вас, клонов?
— Где?
— В милиции…
Удара он не видел: острая, прямо-таки костяная боль посадила его на землю. По хрусту веток лейтенант понял, что она ушла напрямик, через кусты. Хруст веток с противоположной стороны привел Оладько. Капитан спросил, сдерживая не то крик, не то рев:
— Убежала!
— Да.
— А чего ты сидишь?
— Изучаю ее следы, — буркнул Чадович, потирая ногу.
41
Что такое «ближний пригород»? Это когда из леса виден микрорайон. Пансионат походил на желтый деревянный торт: столько на нем было наверчено верандочек, башенок и балкончиков. Утонуть в зелени он не мог, потому что сосняк был прорежен, как и все пригородные леса. Не то мелкое озерцо, не то водянистое болото расположилось рядом с пансионатом. На том берегу стоял домик частника, тоже желтый, видимо, крашенный остатками пансионатской краски.
Начальник хозяйственной — или какой там части? — водил Голливуда по пансионатскому дому, пустому и гулковатому.
— На улице тепло, могли бы функционировать, — заметил Голливуд.
— Нерентабельно, путевки дорогие, никто не едет. Консервируем до мая. Доживете?
— Договор дороже денег.
Администратор смотрел на нового работника с сомнением. И хотя Голливуд был в кирзачах, в потертой теплой куртке и в кепке, на сторожа он не походил. Усики, бородка, шрам… Кепка на нем сидит как с чужой головы… Походка вразвалочку… Такой видный парень согласился сторожить всю зиму за деньги символические.
— Вы того… не злоупотребляете?
— Употребляю, но не во зло.
— Жить-то придется здесь.
— Само собой.
— Всего одна соседка вон в том желтом домике, тетя Вера, бывшая сторожиха.
Они прошлись по комнатам для отдыхающих, тихих и уже остуженных. По двум гостиным с занавешенными телевизорами. По душевым, обезвоженным на зиму. По столовой с перевернутыми столами. По кухне, казалось, еще хранившей запах котлет.
— Ну и плита, — удивился Голливуд.
— Да, быка можно зажарить. Здесь готовили на сотни людей.
Они вышли на явно ветшавшее парадное крыльцо. Администратор осмотрел, вздохнул и встречу заключил:
— Жду вас завтра в конторе. Телефон знаете. Всего хорошего.
И он пошел не совсем уверенно, словно ему мешали листья на песчаной дорожке. Голливуд проводил его до калитки и долго стоял, разглядывая озерцо. К осени без дождей оно обмелело, и у берегов обнажились валуны, словно высунулись крутолобые тюлени.
Голливуд тоже вышел за калитку и прошагал до густого ольшаника, где, прикрытая листвой, стояла «девятка». Из нее вылез Челнок.
— Вася, знакомься, перед тобой сторож пансионата «Холодные ключи».
— С тебя причитается, — нашелся Челнок.
Они вытащили две громадные сумки и отволокли в одну из комнат пансионата, но сели в просторной кухне, где было уютнее. Голливуд достал бутылки и еду. Изобилие, как в ресторане.
— Клево! — решил вслух Челнок.
— Но есть один зигзаг, — и Голливуд глянул на него темно-синим взглядом, в котором темноты было гуще, чем синевы.
Челнок кивнул. В его жизни зигзагов больше, чем прямых.
Когда они выпили по первой, Челнок глубокомысленно заметил:
— Надо было мне идти в хоккеисты. Там миллионные контракты.
— Ты разве играешь?
— Хреново, но мне и не надо миллионов, можно поменьше.
— Васек, ты дурак или прикалываешься?
Челнок не обиделся: обижаться ему не по карману. Дурак — это человек, который ничего не знает и ничего не понимает. А нет ли в этом ума побольше, чем у самого умного? Ведь жить спокойнее. Да и везет дуракам.
Был у него дружок, дурнее не бывает. Купил в сэконд-хэнде куртку поношенную, а в кармане нашел пачку баксов, тугую, как черствый батон.
— Зигзаг тебе известный: с пансионата не отлучаться и людям не показываться, поскольку ты гражданин Чумидзе.
Был у него дружок по имени Чума: мало того, что идиот, да еще и педик. Тетя этого педика умерла и оставила ему, педику, загородный коттедж.
— Вася, и не вздумай пойти к Витальичу: он без приглашения не принимает.
А Сонька, общественная миска, с головой, набитой цацками, вышла замуж за персидского хана и теперь разъезжает на белом верблюде.
— Григорий, этот Витальич живет лучше тебя: как прыщ на заднице.
— Торговать раритетами выгоднее, чем взять обменник.
На кухне было полно посуды, но они ели-пили привычным образом: из консервных банок, руками, с бумажек, из стаканов. Голливуд пил коньяк, но больше обычного. Челнок осмотрел кухню. Сильнее всего удивила плита, и особенно духовка, или какая-то жаровня: свинью можно целиком запечь.
— Житуха, как у мясника брюхо, — заключил Челнок.
— Об этом ли я мечтаю? — усмехнулся Голливуд.
— А об чем?
— На испанском курорте «Коста-Бланка» самый длинный песчаный пляж, на котором жизнь кипит всю ночь.
— Чего делают-то?
— В Баден-Бадене алкоголиков считают больными и утром выдают пятнадцать марок.
— На опохмелку, значит?
— А на Самоа пьют только пальмовую водку.
— Гриша, это ты все про что?
Челнок уважительно смотрел на товарища. Профессор, в натуре. Если его лицо что и портило, так лишь непрерывно-перекрестные морщинки, значение которых Гриша ему давно растолковал. Они, эти кожистые бороздки, говорили о силе личности, которая даже не болеет. Жизненная нестыковка: Витальич, жирная пельменина, у которого долларов, что у дурака махорки, командует самим Голливудом. На хрена такой прикол?
— Вася, а ты о чем мечтаешь?
Челнок вопроса сразу не понял, поэтому налил полстакана водки, медленно выпил и закусил шпротинкой, изловив ее в банке за хвост.
— Когда о чем.
— То есть?
— Когда о пожрать, когда о выпить, когда о бабе, ну, и о выпить.
— И все?
— Главное, чтобы не попасть на шконку.
— Васек, а о чем-нибудь романтичном? Например, заиметь первоначальный капитал?
— Зачем? Пропью.
Голливуд со стаканом в руке подошел к окну, опоясывающему всю стену. Гладь озерца не блестела, а туманилась, словно вода в нем была горячей. Сухая осень: березки на берегу пожелтели и даже зеленые листья осыпаются.
— Желаешь чего-нибудь сильно, до зуда кожи? — поставил Голливуд вопрос иначе.
— Чего зудеть…
— Тогда зачем живешь?
— Все живут.
— Челнок, крысы поедают своих детей, если те рождаются уродами.
— Намекаешь, что я похож не крысу?
Голливуд хохотнул, чуть не расплескав коньяк. На всякий случай хохотнул и Челнок.
— Вася, я хочу сказать, как природа беспокоится о продлении жизни. А тебе жизнь вроде бы и не нужна.
— Когда есть бабки, то нужна.
— Васек, наркотики, СПИД… А не освобождается ли природа таким образом от балласта?..
— Какого балласта?
— Людей, не ценящих жизнь. Ты хоть смерти-то боишься? Челнок задумался надолго и всерьез: так ведь и вопрос был задан не пустяковый. Даже водку не выпил, грея стакан в руке. Откашлявшись, как перед докладом или перед важным заявлением, он заговорил:
— Андреич, смотря какое житье после смерти.
— Ты про загробную?
— Нет.
— А про какую же?
— Которая на земле после смерти.
Голливуд усмехнулся, пригубил коньяк и разговор оборвал, поскольку Васек пьянел скоро и начинал молоть несуразицу. Но напарника тема задела. Посопев своим коротким носом, Челнок поделился, видимо, тайным: