— Что за чушь ты несешь?
— Обмен разумов, читал про такое?
— Это все фантастика. Ты что, тоже книжки почитываешь в поезде? Здорово!
— Ну так вот, — не ответил Филипп, — Сидимо предложил андроиду обмен. Человеческое тело — за механическое.
Я моргнул.
— Ладно, продолжай… И они, значит, ударили по рукам?
— Нет. Носильщик, представь, уперся.
— Неблагодарный!
— В общем, Сидимо пригрозил харакири.
— О, это действует на вас. Верно?
— Может быть.
Я попросил Филиппа подать мне сигареты и зажигалку. Прикурив, я глубоко затянулся сигаретой раз, другой, третий. Потом шумно выпустил дым и кашлянул, держась за грудь.
— Твоя история очень интересная, Филипп.
— О, я понимаю твои чувства… — Он вдруг осекся. — Не могу спокойно смотреть, как человек курит…
— Так угостись.
— Смеешься? — После некоторой паузы Филипп продолжил: — Честно, отлично понимаю. Когда год тому назад здесь, на нашей скале, встретил меня двухметрового роста кланяющийся блондин и с настоящим японским акцентом предложил мне обменяться телами, я вначале малость растерялся. Ну, а после того, как вежливый фитиль показал саквояж, полный камешков, я понял, что второго такого случая у меня в жизни не будет.
Я растерянно моргал.
— Блондин? С японским акцентом? Предложил тебе?
Филипп молча кивнул. Я внимательно посмотрел на него, и меня охватил неподдельный ужас, когда я вдруг понял истинное положение вещей.
— Значит, ты не настоящий носильщик?
— Нет. Я старатель, как и ты. Звать меня Филипп Дальски, мне тридцать два года.
Я лежал с разинутым ртом. Несколько секунд прошли в молчании.
— Полно, будет тебе ужасаться. Я такой же человек, как и ты!.. Ну, почти такой же.
— Почти такой же, — эхом отозвался я. — Горстка электронов, рассыпанная по цепям!
— О, ты, Эдди, не видел, каким я был. Настоящий киборг! Легче перечислить, что не было протезировано у меня на теле и внутри него.
Я приподнялся и бросил на него долгий взгляд.
— Угу. «Глубокая посадка». Знаешь, что это такое?
— Знаю, — сказал я. — Это когда из земли торчит только нос ракеты.
Филипп утвердительно кивнул.
— Да-а… — протянул он. — А японец сейчас греет мои протезы где-нибудь на Багамах, на собственной роскошной яхте! Согласись, это куда лучше, чем поджариваться под меркурианским солнцем, в тюрьме максимальной безопасности? Там как раз для таких талантливых людей отведен целый блок.
— И все-таки, — проговорил я, — как можно «взломать» робота? Ведь это невозможное дело — воздействовать извне на искусственный мозг!
— А никакого «взлома» и не было. Я полагаю, те провода с контактными пластинами, что спрятаны у меня в бардачке, несчастный носильщик подпаял к входным портам своего мозга сам.
— Шутишь?
— Представь себе, Эдди, что ты робот, и на твоих глазах человек пытается вспороть себе живот или, во всяком случае, изображает это. Что бы ты сделал?
— Дал бы психу под зад.
— А если серьезно?
— Отобрал бы нож.
— Насилие.
— Не знаю, Филипп. Твоему якудзе можно дать Нобелевскую, а заодно и пожизненное.
— О, пожизненное Сидимо получил. Богатство!
Я лежал на спальном мешке, уставившись взглядом в блестящую никелированную пуговку, которая стягивала, словно полюс меридианы, простежку утепленного мехом свода. В гермопалатке было душно и накурено. Колеблющимся снопом падал из окошка свет никогда не заходящего Юпитера.
Обезболивающее перестало действовать. Я снова чувствовал себя очень скверно и не отваживался даже подползти к коробке с провиантом, чтобы достать бутылку с минеральной водой. Вместо этого закурил новую сигарету, хотя во рту была сухая горечь от никотина: я не заметил, как ополовинил пачку часа за два. Звенящая тишина вызывала у меня ощущение тревоги, а щелчки реле, периодически включавшего регенератор воздуха, каждый раз заставляли вздрагивать.
Неожиданно и без видимых причин меня охватила страшная паника.
Что если Дальски сейчас подкрадывается к палатке со своими хакерскими проводами?
На лбу у меня выступил пот. Мгновенно я осознал, в каком ужасном положении нахожусь. Молнией пронеслась мысль: ведь Дальски может покинуть пределы Юпитера только в моем теле и с моим идентификационным паспортом. А законно оформленная лицензия старателя позволит ему вывезти на Землю несметные сокровища — не только же шкатулка в заначке у фальшивого носильщика, без помех промышлявшего год на Горе гномов!
Внезапно я рассмеялся:
— О! Ну и осел я!
Я не заметил, что микрофон включен.
— Ты, Эдди, вроде Архимеда открытия делаешь, — донеслось из наушников. — Ты не обиделся?
— У меня тут мелькнула картина, Филипп, будто ты приклеиваешь скотчем к моей голове пластинки.
— Действительно смешно.
— Еще как смешно! Ведь то же самое я смогу потом проделать с тобой.
Дальски ничего не ответил.
— Филипп, — спросил я, — а куда японец дел свое тело? Ну, то, в котором прилетел на Ганимед?
— В которое переселил «душу» андроида?
— Да.
— Ты хочешь знать, куда Сидимо дел работа?
— Да. Робота. Куда он его дел?
— Отправил со своим паспортом в сумасшедший дом.
— В сума…
— В Евробурге есть больница, где лечат алкоголиков и тех, кто спятил от «сухого закона». «Свихнутый японец» теперь там! А до прилета Ферста несчастный лежал связанным в палатке. Сидимо кормил его насильно.
Я несколько секунд размышлял.
— Японец мог бы вернуться в собственное тело.
— А камешки? — возразил Филипп. — У господина Сидимо не было лицензии.
— Понятно. Твои протезы пришлись ему как нельзя кстати.
Я помолчал, прислушиваясь к боли в ноге, затем спросил:
— А тем двоим ты не пытался предлагать обмен?
— Нет. Я справно носил старателей на сопку и вел себя с ними как самый заурядный робот. Как говорят русские, «Ваньку валял»!
— Значит, ты только мне открыл свою тайну? С чего бы вдруг?
Наушники молчали.
— Мне тут пришло в голову, Филипп… — начал я и сразу же вспомнил лаковую шкатулку: у благодарного Сидимо, видимо, был вкус к красивым вещам. — Ну что тебе пригоршня камешков, что-нибудь решает?
— Ты подумываешь о шантаже?
— С чего ты решил?
— Послушай, Эдди. Я такой же человек, как и ты, и на меня распространяется закон о неприкосновенности личности. А эта шутка с японцем… адвокат докажет, что робот применил насилие. Присяжные заседатели будут в шоке и слезах, а у здания суда возникнет давка из желающих обменяться телом с таким красавцем!
«А ведь он прав», — мелькнуло у меня. Но что будет теперь со мной? Папочка Би меня сыщет, даже если я отправлюсь в перенаселенный Индокитай!
— Фил, я ни о чем таком не думал! Я понимаю, что ты тоже влип.
— Не смеши меня, дружище. На моем месте ты бы наверняка не поделился.
— Ты уверен?
— Разве я не прав?
— Прав, черт побери!
— Вот видишь, Байрон.
— Кто?
— Поэт был — лорд Байрон. Хромал немного.
— Сам ты «лорд»! Протез несчастный!
Я бросил микрофон.
Лежать было неудобно. Надувной пол спустил, и я чувствовал, как сквозь пуховой спальник в спину врезаются острые камни. Я попытался изменить положение, но от пронзившей ногу боли только застонал. Взглянув на замотанное колено, я увидел, что кровь обильно пропитала повязку. Бешеный ужас охватил меня. Я тут загибаюсь — и кому до этого дела?
Судорожно глотнув рыдание, я схватил микрофон.
— Филипп!!
Меня зовут Гитин Сидимо. (Свое имя я узнал только из паспорта.) Мне шестьдесят пять лет. Впрочем, для японца это еще не возраст.
Как я стал японцем? Это особая история.
Когда мы с Филиппом Дальски менялись телами, мы не знали еще, что Найт сворачивает дела на Ганимеде. Да, толстяк закрыл лавочку! Где-то наверху его «минералогические изыскания» были признаны не совсем законными, а чтобы миллионер, член парламента, окончательно это понял, ЮНЕСКО объявила зону копей заповедной. В общем, мне и тут не повезло: в эстафете старателей я оказался последним.