Костя с девушкой, которую звали Леной и которая приходилась ему сестрой, тоже пришли из недальнего села — Аносино, но вот они-то как раз были дачниками, горожанами. А с Григорием они познакомились еще в начале лета, у аносинского сельпо, куда тот приходил за пивом (в Вельяминово разливным не торговали). Им, вероятно, польстила перспектива дружбы с парнем на полтора года старше их самих, а Гришка, в свою очередь, был не прочь свести знакомство с москвичами. Но сегодня они встретились совершенно случайно, когда бесцельно катились по шоссе на велосипедах. И где-то на полпути между селом Аносино и деревней Вельяминово, напротив ворот, за которыми прятались пансионат Генеральной прокуратуры и ведомственные дачи, они неожиданно заметили Гришку с небольшим рюкзаком на плече. В мрачные времена застоя молодежь из окрестных селений часто приходила в этот пансионат (тогда он назывался Домом отдыха Прокуратуры Союза ССР): в будние дни — посмотреть кино, которое там ежедневно крутили, а в выходные — на танцы. Но с утверждением в стране демократии пансионат и прокурорские дачи обнесли новым неприступным забором, а через наглухо затворенные теперь ворота стали пропускать лишь сотрудников и членов их семей.
Так вот, как раз напротив этих ворот, через шоссе, в лес уводила старая заросшая кустарником просека; на эту просеку и свернул Гришка, предварительно глянув по сторонам. Окликнутый приятелями, он досадливо выругался, но все же остановился. В ходе разговора выяснилось, что Григорий умудрился где-то раздобыть динамитную шашку и сейчас, чтобы ее испытать, а заодно «глуфануть» лягух с карасями, направляется на какую-то воронку. Разумеется, брат с сестрой моментально загорелись этой идеей и напросились к нему в компаньоны.
Компания удалилась от шоссе метров на сто, как вдруг им навстречу из пахучих бузинных зарослей с кряхтением вылез старик. По виду чистый бомж — борода кудлатая, в репьях, на голове только что гнездо не свито; одет, однако, чисто, хотя прикольно: в белую длиннополую рубаху без пуговиц, из-под которой выглядывали полосатые порты, заправленные в сапоги порыжелой кожи. А самая фишка, что по вороту стариковой рубахи шла вышивка из фашистских крестиков. Григорий обратил внимание на узор, потому как знак свастики относился к тем немногим знаниям, которые он вынес со школьных уроков истории. Возможно, он не запомнил бы и того, если бы не батя. Всякий раз, когда Гришке доводилось испытывать его родительское терпение, батя выкатывал глаза и орал: «Щас жопу на немецкий знак порву!»
Григорий уже прошел было мимо, слегка оттерев лесного бомжа плечом, но тот неожиданно ухватил паренька за локоть и, неуловимым движением сунув руку в его рюкзак, ловко извлек оттуда динамитную шашку.
— Ай-яй, Гришаня, — ухмыльнулся он в усы, — это ж боеприпас, статья уголовная!
— Ты фево-о? — с угрозой произнес Гришка, наступая на деда. — Фивды, фля, вахотел? А ну дай фюда, фля!
— Иди, борода, бутылки собирай! — храбро поддержал товарища Константин.
— Бери, конечно, — с готовностью согласился бомж, пристально, без тени испуга, разглядывая юношу, — нам оно без надобностей. Только скажи, Гришаня, пошто оно тебе?
— В воронку, — сам себе дивясь, признался Гришка, — хофю кинуть.
— В воро-онку? — протянул старик. — Прокурорские, глякося, дачи рядом. Не ровен час услышат, соследят. Ты, Гришаня, ступай-ка лучше к Яшкиному болоту, там и балуй, сколь душа просит.
— Фольно далеко…
— Да не шибко. Потом, в воронке твоей, кроме лягв, ни черта нету, а на Яшкином, слышь-ка, водится здоровенный сом, метра с три будет…
— Фивдиф!
— Зачем мне? Колька, аносинский тракторист, знаешь его, самолично видал того сома, когда рыбачил на болоте-то. Так, говорит, этот сомина едва лодку ему не опрокинул, о как!
— Ох, е! — загорелся Костя. — Гришк, а правда, давай на болото, а? Сома этого ка-ак долбанем!
— Не хочу на болото, — возразила Лена, но на нее никто не обратил внимания.
Гришка молча забрал у деда динамит и пошел дальше, но было понятно, что на сомовью байку он повелся и про воронку можно забыть. Старик-бомж тоже заметил Гришкин задор и, отойдя в сторонку и опершись о коряжистую клюку, провожал всю компанию ласковым прищуром. Внезапно Гришка остановился и спросил:
— Эй! А ты откуда меня внаеф?
— Я с твоим батей в восемьдесят шестом, аккурат, когда ты народился, зону топтал да из одной миски пайку хавал. Привет ему от меня!
Гришка, пробурчав что-то, махнул рукой.
Идея использовать для «полевых испытаний» Яшкино болото действительно понравилась Григорию. Во-первых, из-за сома, во-вторых, болото располагалось довольно глубоко в лесу, а в-третьих, о нем знали только местные, да и то немногие. Хотя так было не всегда…
Еще каких-то два-три столетия назад Яшкино болото представляло собой полноводное лесное озеро и гордо звалось Ящериным. Но постепенно, из-за сведения лесов, уровень грунтовых вод упал, и озеро начало стариться: обмелело, заросло осокой, рогозом, горецом и стрелолистом; озерные глубины затинились, а некогда безупречно зеркальную гладь затянул сплошной зеленый саван ряски, лишь кое-где расцвеченный желтой кубышкой да белыми брызгами водокраса. Мхи и другие болотные растения медленно, но неуклонно нарастая с берегов, образовывали прямо над поверхностью коварные зыбуны, съедая и без того сократившуюся площадь водоема, будто сама земная плоть стремилась затянуть огноившуюся рану.
Любопытно, что ровнехонько за сто лет до описываемых событий, об эту же пору и на этой самой тропе можно было наблюдать сходную троицу — двоих ребят и девушку. Девушку, точнее девочку тринадцати неполных лет, звали Надей, а мальчики — старший Борис и семилетний Глеб — приходились ей братьями. Выступавший впереди Борис, юноша пятнадцати годов, и ведомый сестрой за руку Глеб несли рыболовные удочки, а у Нади через плечо на кожаном ремешке висела большая ботанизирка — она мечтала по окончании гимназии поступать на естественный факультет университета (что, конечно, являлось мечтанием пустым, поскольку в университет барышень не принимали). То были дети московского промышленника, купца первой гильдии Николая Евграфовича Вогузина, приехавшие с родителями и родней на сутки в Аносино, в расположенный в этом селе Борисоглебский монастырь. А на ведущую к Яшкиному болоту тропку их завлек следующий довольно примечательный случай.
По приезде в монастырь, остановившись в номерах платной гостиницы (при монастыре имелась также и бесплатная странноприимная), старшие представители семейства Рогузиных, попивши с дороги чаю, отправились ко всенощной, а мальчики, вооруженные заранее припасенными удочками, вместе с Надей поспешили на Истру — на рыбалку, поскольку Николай Евграфович, будучи сам человеком глубоко верующим, не позволял тем не менее часто водить детей своих в церковь, придерживаясь того взгляда, что насильное отстаивание долгих служб влечет лишь рассеянность мысли, тягость утомления и, в конце концов, невольное охлаждение к храму.
Дорога на реку лежала сначала рощей, потом через заливной луг. Борис, Глеб и Надя добрались уже до обрывистого склона, отделявшего лес от широкой зеленой поймы, когда откуда ни возьмись повстречался им весьма колоритный (как после определил его Борис) старичок — в белой, расшитой по вороту суконной рубахе до пят, с белоснежной же бородою, обрамленной иссиня-черными усами, и с повязанной тонким красным вервием головою.
— И вам, баре, доброго здоровьичка, — ответил на их приветствие дед и, кивая на снасти, поинтересовался: — Что ж, порыбачить удумали? Хорошее дело, хорошее… Только рыбы в Истре о нонешнее время нету.
— Как же нет? — заволновался Борис. — Отчего нет?