На лежащем посреди голого пятачка замшелом полене, оправдывая название болота, грелась дюжина серых ящерок. Завидев чужаков, они прыснули в стороны; небольшая флотилия толстых изумрудно-зеленых квакш лениво отчалила от берега. Вдали, возвышаясь над початками рогоза, торчало несколько трухлявых бревен, походивших на сваи.
Пока ребята занимались распаковкой и приготовлением боеприпаса, Лена подступила к самой кромке воды и присела на корточки, не замечая, как особенно тонкий по краю слой дернины опасно прогибается под ее тяжестью.
Дремотная, почти целиком затянутая ряской гладь лесного озера действовала завораживающе, и девочку невольно охватило настроение сонливого покоя и умиротворения. Ей вдруг представилось, что она сидит у обширного чистого водоема… ленивая волна набегает на глинистый берег, обрамленный корабельными соснами… стволы их золотятся в косых лучах солнца… волна погоняет к берегу множество венков, сплетенных из кувшинок, купальниц, трилистников и всяких других водных цветов, но, не доплывая до суши, эти венки один за одним тонут… тонут… тонут…
Да что это с ней? Какое озеро? Сплошные осока, камыш да стрелолист. Конечно, болото. Может, когда и было озером, а теперь натуральное болото: вон, вода какая непрозрачная, темная — дно, наверное, сплошной ил… или торф… то-олстый слой рыхлого торфа, метр за метром уходящий в бездонную глубь. Что может таиться в той глубине?
Когда-то, очень-очень давно, бабушка любила читать ей одну старую сказку; сказка не была особенно веселой, но Лене отчего-то нравилась. Как же ее название? Что-то про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Вдруг, по причудливой прихоти сознания, она неожиданно ясно вспомнила несколько напевно-печальных строчек:
— Аленушка, сестрица моя,
Выплынь на бережок!
Огни горят горючие,
Котлы кипят кипучие,
Хотят меня зарезати…
— Рада бы я выплыти —
Горюч камень ко дну тянет,
Желты пески сердце высосали.
Это ж надо — она и не думала, что помнит их до сих пор! Там, в книжке, еще картинка была: девочка сидит, пригорюнившись, на берегу то ли затененного озера, то ли болота. «Прямо как я сейчас», — подумала Лена и склонилась к воде пониже, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Да уж, купаться здесь не станешь — попробуешь встать на дно и — засосет, утянет черт-те куда… брр! Только сонные караси да глянцево-оливковые жуки-плавунцы могут без опаски плавать в такой трясине. А пузыри на поверхности (как она сразу не заметила?) — это болотные газы… или всплывает что-то со дна? Должно быть, затонувшая коряга… нет, крупнее. Бревно? Сом?! Ай!!
— Ты чего орешь, дура? — испугался ухвативший сестру за рукав Костя.
— Ты меня чуть в воду не столкнул! — возмутилась Лена и запоздало добавила: — Сам дурак.
— Я чуть не столкнул?! Да я наоборот тебя оттаскиваю: едва тыквой не макнулась, корова! Посмотри, у тебя вода уже в ботинки затекает. Расселась тут как… это ж болото.
Лена глянула вниз: ее и впрямь порядком засосало, еще чуть-чуть — и кроссовки хлебнули бы болотной жижи; хорошо — прорезиненные, не промокли. С чавканьем переступив назад, она увидела на левом ботинке пиявку и с трудом удержалась от повторного взвизга — пиявка была жирная, черная и извивалась. Ей очень не хотелось показаться перед ребятами, особенно перед Гришкой, трусихой, поэтому она, брезгливо сжав губы, попыталась сбросить мерзкую тварь носком другого ботинка. Бесполезно — пиявка присосалась намертво, а потом и вовсе поползла вверх к голени. Тут уж Лена не выдержала, плюхнулась попой прямо на влажную землю и стала лихорадочно стягивать кроссовку. Гришка молча подошел, так же молча взял пиявку двумя пальцами и небрежно швырнул обратно в воду.
— Штаны не промочила? — ехидно поинтересовался Костя и подмигнул Гришке. Тот коротко заржал.
— Сам не обоссысь, придурок, — разозлилась Лена и, усевшись на бревно, мстительно заявила: — Мне здесь надоело. Пошли домой.
— Да катись, кто тебя, блин, держит? — пожал плечами братец.
— Ховоф твендеть, — оборвал начинающуюся ссору Гришка, — вфе готово.
Откуда ни возьмись наползли низкие, набрякшие дождем облака, и, хотя погода оставалась по-прежнему безветренной и теплой, некая осенняя тоскливость разлилась в воздухе. Лена поежилась — не от холода, а от неприятного внутреннего озноба.
Гришка несколько раз глубоко затянулся сигаретой и, вынув ее изо рта, поднес к шнуру. Дождавшись, когда тот вспыхнул, щелчком забросил сигарету в воду, размахнулся не спеша, потом, усмехаясь, опустил руку — он явно наслаждался моментом.
Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли; куковавшая в лесу кукушка будто подавилась; стих стрекот кузнечиков. Едкая, зевотная тишь сгустилась над топью.
— Ща рванет, давай уже! — попросил Костя, нервно переминаясь с ноги на ногу.
Но Гришка медлил еще целое мгновение и, только когда огонь подобрался к самому капсулю, швырнул наконец шашку далеко в болото. Пролетев по крутой параболе, взрывчатка упала, но не в воду, а в купу ивняка, непонятно как укоренившегося в самой середине топи. Падение и взрыв произошли почти одновременно, так что никто из ребят не успел ни пригнуться, ни зажать уши. Оглушенные, они зачарованно наблюдали, как в воздух летят куски земли, обрывки корней и ветки.
— Ва-ау!!
— Во фля, вефь фифьдеф!
— Идиоты! Я ни фига не слышу — оглохла!
— Чего?!
— А?!
— Не слышу, говорю, ничего!
— Ага! Я тоже! Клево, блин! Прикольно!
Вдруг раздался треск сучьев и тяжелый всплеск, как если бы что-то очень большое и объемное бухнулось в воду. Но ребята, еще оглушенные и взбудораженные недавним взрывом, не обратили на это внимания.
А дело было в том, что место, куда упал заряд динамита, представляло собой небольшой островок, причем искусственного происхождения, в центре которого с незапамятных времен торчал трехметровый сигарообразный камень, символ древнего языческого божества. Первоначально этот насыпной холм являлся довольно значительным по размерам сооружением, но за прошедшие века его берега оплыли, сползли в воду, и та в конце концов съела островок почти целиком, так что базальтовый истукан мертвого бога оказался на самом краешке; и давно бы уже покоиться ему в торфяной толще, когда бы намертво не оплели подмытое основание ивовые корни; только они до сих пор и удерживали бессильно наклоненный идол от окончательного падения.
И вот теперь взрыв освободил забытый кумир из древесного плена, он еще больше завалился набок, обрывая последние связующие узы и ломая ветви кустарника, камнем (чем, собственно, и являлся) пошел вниз, в самую няшу, где, взметнув кудрявое облако ила, глубоко погрузился в многометровый слой придонных отложений.
Не прошел взрыв бесследно и для обитателей болота: один за другим всплывали на поверхность серебряные караси, лягушки и алобрюхие тритоны; виднелась даже парочка водяных крыс, то ли тоже оглушенных, то ли зашибленных при падении обелиска.
Вслед за этим из глубины растревоженного омута донеслось какое-то глухое утробное ворчание, и вода вскипела от лопающихся пузырей болотного газа.
— Фу-у-у! — зажала нос Лена. — Ну и вонища!
— Да, тухлятина, блин, — согласился с ней брат, плюясь во все стороны с удвоенной силой. И добавил, как всегда подмигнув Гришке: — Это ты от испуга?